ЕДИНАЯ  КОММУНИКАЦИОННАЯ  ПЛОЩАДКА
ПО  ПРОГРАММЕ  РЕНОВАЦИИ  МОСКВЫ
Комментарии по реновационным домам, стартовым площадкам и актуальным темам
 
Главная страница
 

Нет стереотипам!

Записки не до конца зомбированного зрителя  

 
 
   Вопросы
Запрещенные
Политические
Экономические
 
   Расслабуха
Анекдоты
Видео
Картинки
 
   Мнение
Персона
 
   Ликбез
Библиотека
Информация
Наука
 
найти
  Джон Джерард Рагги. Территориальная структура в конце тысячелетия
Перевод подготовлен: Евтушенко С.А.

     Наряду со структурой и временем пространство является третьим измерением происходящих трансформаций. Современное международное устройство воплощает в себе исторически специфическую форму политического пространства: обособленные, существующие раздельно, взаимно исключающие территориальные образования. Возможно, в таком случае, что мировое устройство эпохи постмодерна будет таковым, что данная форма организации политического пространства фундаментальным образом будет модифицирована или потеряет свою социальную эффективность. Эта статья, впервые опубликованная в 1993 году, ставит определённые аналитические рамки для изучения возможного возникновения международно-политических форм эпохи постмодерна - через рассмотрение процессов, способствовавших возникновению современной территориальной структуры.

     Постольку, поскольку структура, время и пространство - неотделимые друг от друга измерения истории, эта статья, кроме пространственного измерения, тесно связана и с двумя другими. В процессе перехода от средневекового к современному европейскому международному устройству события по нарастающей сопрягались с силами как ситуативного, так и фундаментального свойства, порождая определённый уровень динамической плотности, масштабы которой были достаточны, чтобы вызвать к жизни средневековую систему правления - то есть, по сути, новые принципы политической дифференциации. Материальное и функциональное измерения, как кажется, весьма важны в этом комплексе процессов, однако нередуцируемые далее элементы социальной эпистемологии также сыграли свою критическую роль в делегитимации средневековых политических практик и институтов и в формировании новых политических форм. Главным среди этих эпистемных факторов была перемена понятий пространственной дифференциации, которая затрагивала практически все стороны социальной жизни - от изобразительного искусства и языка до организации быта и городов. Общей особенностью всех этих сторон социальной жизни было визуальное рассмотрение окружающего мира с позиции единственной, чётко установленной точки зрения - или однонаправленной перспективы.

     В статье высказывается предположение, что признаки формирования международного политического пространства эпохи постмодерна, если они существуют, могут быть обнаружены в неравномерной территориальной структуре, согласно принципам которой перед государствами встают проблемы, имеющие неизбежно транстерриториальный характер; ключевым индикатором подобных сдвигов будет возникновение мульти-перспективных политических практик и доктрин управляемости этим множеством пространств. Европейский Союз в значительной степени приближается к такому мульти-перспективному государственному строю: он больше не является национальным в полном смысле этого слова, однако и не предназначен к тому, чтобы стать лишь наднациональным образованием. Менее яркие примеры также имеют место в сфере экономической глобализации, экологии и, возможно, даже в сфере отношений по поводу безопасности.

    1989 год уже стал весьма удобной исторической вехой, к которой всякий раз обращаются исследователи, чтобы обозначить конец послевоенной эры. Эта эра характеризуется не просто определённым течением времени, но также и течением отличительных признаков времени, признаков, которые формируют наши ожидания и наполняют повседневные события определённым смыслом для каждого члена любого данного социального коллектива. В этом смысле то, что журналист Теодор Х. Уайт описал ещё в 1945 году, вновь оказывается правдой: мир, писал он, «меняется и вот-вот будет переустроен» (White 1978: 224). Дискуссии по поводу определяющих причин краха старого послевоенного мирового порядка и контуров нового пост-послевоенного порядка будут продолжаться в течение ещё многих лет. Но даже среди различных теоретических традиций существует общая терминология описания ставшего изменчивым «мира», который ныне переустраивается; в своих наиболее простых, нередуцируемых далее терминах - мира стратегической биполярности.

    Однако этого же нельзя сказать относительно другого «мира», который также может подвергнуться процессам исторических изменений - современной системы государств. Этот мир существует в ином, более глубоком и более длительном темпоральном измерении, и его переустройство повлечёт за собой изменения не столько в процессе развёртывания властной политики, сколько изменения в организации самого того уровня действительности, на котором это развёртывание происходит. В данной сфере исследований для того, чтобы описать изменения и преемственность, в литературе не существует единой терминологии.

     Возьмём в качестве примера попытки описать нарождающуюся структуру Европейского Союза (ЕС). «В первую очередь вспоминаются только негативные характеристики», - признаётся марксистский теоретик Этьен Балибар. «Государство сегодня в Европе не является ни национальным, ни наднациональным, и эта неопределённость не только не снижается, но ещё и углубляется со временем» (Balibar 1991: 16, курсив оригинала). На другом полюсе политического спектра журнал «Экономист» соглашается и предлагает метафору: вразрез со старым федеративным видением, он видит «Европу, составленную из множества горных пиков», европейский «Мон-Сен-Мишель». С этой точки зрения, различные сотрудники администрации Евросоюза говорят о пересекающихся слоях европейской экономики и политических «пространствах», объединённых вместе, по словам бывшего Президента Еврокомиссии Жака Делора, при помощи «напоминающей паутину стратегии сообщества по организации структуры Великой Европы» (цитата из Riding 1991: A1).

     Данные формулировки не являются достаточно точными или определёнными. Тем не менее, они представляют собой некое развитие тех взглядов на Европу, которые обычно доминировали в стандартах академической литературы. В классическом неореалистском труде Кеннета Уолтца (1979) Европейское Сообщество удостоилось упоминания лишь в форме нескольких торопливых ссылок, и то только для того, чтобы можно было сказать, что это не более чем «международная структура», если не форма объединённого государства. Для инструментального разума теории игр и теории анализа транзакционных издержек макроструктуры являют собой относительно ясный результат взаимодействия микромотивов, и, в таком случае, будучи независимыми социальными фактами, представляют весьма малый интерес (см. Garrett 1993, например). Да и теория региональной интеграции долгое время признавала свою несостоятельность перед лицом новой европейской действительности (Haas 1976). И ни в одном из этих теоретических подходов не было даже намёка на то, что институциональные, юридические и пространственные структуры, связанные с ЕС, самим фактом своего существования могут ознаменовать возникновение первого международно-политического образования, в полном смысле этого слова принадлежащего эпохе постмодерна.

    Доминирующие исследовательские подходы могут испытывать определённые трудности, описывая и объясняя процессы трансформации в Европе, но ни один из них не утверждает, что трансформации не было. Напротив, в сфере глобальной экономики феномен трансформации не только по своему развитию превосходит развитие соответствующей адекватной терминологии, но и, в некотором отношении, само его существование всё ещё ставится под сомнение.

     На протяжении последних тридцати лет (или около того) наблюдался заметный рост транснациональных микроэкономических связей, как в сфере рынка, так и в сфере производственных услуг, что ныне обозначается неуклюжим термином «оффшор» (Ruggie 1996a: chap. 6). Популярный образ глобально интегрированных рынков - функционирующих так, «как если бы все они находились в одном и том же месте», в реальном времени и во всех временных поясах (Stopford and Strange 1991: 40) - наиболее тесно ассоциируется с валютными рынками и, во-вторых, с рынками капитала. Сделки заключаются в, так сказать, национальных условиях, будучи совершены в Нью-Йорке, Токио и европейских финансовых центрах, однако рассматриваются они как имеющие место в не-территориальном пространстве. С производственной точки зрения поиск источников для производства, само производство и маркетинг во всё большей степени организуются в рамках «глобальных предприятий» (Grunwald and Flam 1985), руководимых административной иерархией, охватывающей всю планету; при этом, как результат, наиболее быстро растущие сегменты рынка мировой торговли формируются издержками, связанными с отношениями внутри фирмы или с аффилированными лицами - в противовес традиционному обмену между независимыми и равноправными участниками сделки (что, собственно, и составляет ядро экономических моделей и экономического устройства). Более того, значительную (и постоянно увеличивающуюся) долю товаров, вращающихся в этом мире оффшоров, в действительности составляют услуги: притом, что в товарной торговле факторы производства пока ещё остаются на одном месте, а товары движутся через границы, в торговле услугами перемещаются, как правило, факторы производства, в то время как товары (услуги) производятся для потребителей на месте.

     Ортодоксально либеральный взгляд, что все эти явления ознаменовывают снижение роли государств, является, как правильно замечают Томсон и Краснер (1989: 198), «в основе своей неверным». Действительно, по отношению к государствам можно говорить о чём угодно, но только не о снижении их роли, причём даже в более чем интегрированном ЕС. Впрочем, традиционные реалистские предпосылки для отрицания трансформационного потенциала этих явлений равным образом неверны: в частности, убеждение, что в силу того, что глобальные рынки и структуры транснациональных корпораций не стараются заменить собой государство, они и не содержат в себе потенциала для фундаментальных изменений системы государств (см. Kapstein 1991/ 92; Krasner 1991). Нет ни теоретических, ни исторических оснований для того, чтобы эти институциональные теоремы замещаемости были выведены.

     Иллюстрации такого рода концептуальной зашоренности могут быть многократно умножены при рассмотрении других проблемных областей. В вопросах глобального экологического истощения мы, по сути, наблюдаем признаки той же эпохальной исследовательской направленности; до сих пор ещё большинство исследований глобальной политики в области окружающей среды концентрируются на переговорных процессах и движущих силах формирования различных международных режимов в этой сфере или на вопросах приверженности достигнутым договорённостям, игнорируя при этом возможность фундаментальных институциональных изменений в самой системе государств. Равным образом и в области исследований безопасности ни одним серьёзным специалистом не было сделано ничего эпохального с 1957 года, когда Джон Херц опубликовал свою классическую статью «Подъём и гибель территориальных государств» (Herz 1957) - несмотря на то, что изменения в военных технологиях и сфере силовых взаимоотношений повсеместно признаются движущим фактором политических трансформаций на протяжении всей человеческой истории (McNeill 1982; Tilly 1990).

    Как бы там ни было, суть в том, что мы не можем говорить об адекватности нашей дисциплины задаче изучения возможных фундаментальных скачков в развитии международной системы; то есть, в данном случае мы обращаемся к вопросу, сможет ли развитие современной системы государств привести при определённых обстоятельствах к образованию форм структурирования политического пространства эпохи постмодерна. У нас даже нет адекватной терминологии; а то, что мы не можем описать, мы не можем объяснить. Целью этой статьи является, по словам Клиффорда Гиртца (1973: 13), весьма подходящим для этого момента, помочь нам «найти наши ноги» в этой исследовательской области; подобное предприятие - необходимый первый шаг в любом научном исследовании, неважно, насколько трудна или легка наука.

      В последующем разделе я кратко суммирую основные отличительные черты оживлённых споров о постмодернизме, имевших место в гуманитарных науках. Они показательны во многих отношениях, однако полностью не решают всех наших проблем, так как современное государство и система государств едва ли являлись предметом их рассмотрения. Поэтому основное место в данной статье уделено относительно скромной и до-научной задаче: поиску адекватной терминологии и адекватной исследовательской программы, при помощи которых мы сможем впоследствии задавать систематические вопросы относительно возможности международно-политических трансформаций сегодня. Главной особенностью эпохи модерна в международной политике была специфическая и исторически уникальная структура территориального пространства. Далее я продолжаю свою статью, рассматривая ту трансформацию, результатом которой как раз и явилось появление этого пространственного образования.


Итоги эпохи модерна


      Понятие эпохи постмодерна отражает определённую теорию исторической периодизации, некую эпохальную ступень развития, конец «исторического проекта» (Wellmer 1985: 337). Это более чем понятно. Но каков тот универсум рассмотрения действительности и те практики, к которым принадлежит этот термин? Существует множество возможных ответов на этот вопрос, не все из которых представляют равный интерес для нашего рассмотрения.

    Когда термин «эпоха постмодерна» впервые вошёл в оборот в 1970-х и 1980-х, он главным образом относился к последним явлениям в сфере эстетики и стиля: ностальгический эклектизм в архитектурных формах, господство коллажа и неожиданных суперпозиций реального и нереального в искусстве, деконструктивистский импульс в литературе. Одновременность и суперпозиция заменили последовательность; субъект был децентрирован, расчленён и рассеян на части; язык менялся так, что образовалась пустота бесконечных смыслов там, где ранее осуществлялся поиск точных значений (Hassan 1987 представляет весьма часто используемую схему различения модернистских и постмодернистских эстетических практик). В сфере международных отношений эти особенности постмодернизма были в высшей степени симптоматичны, как показала Полина Розенау (1990), лишь иллюстрируя изменившиеся дискурсивные и нарративные практики, нежели чем рассматривая их как возможные индикаторы изменившихся исторических условий.

      В гуманитарных науках не так давно понятие «эпоха постмодерна» стало ассоциироваться не только с вопросами стиля, но также и с новыми историческими условиями - то есть, по мысли Андреаса Гюйссена (1984: 8), с «медленно проявляющейся культурной трансформацией западных обществ». Эта трансформация касается судьбы того, что Юрген Хабермас называет «проектом» современности, впервые сформулированным философами европейского Просвещения в 18 веке - то есть, систематических попыток «создать объективную науку, универсальные мораль и закон и автономное искусство согласно их собственной логике» (Habermas 1981: 9). Просвещение было вдохновлено идеей прояснить и секуляризовать действительность, подвергнуть природные силы рациональному объяснению и контролю, ожидая, что подобные процедуры обеспечат социальное благосостояние, нравственный прогресс и человеческое счастье. Впрочем, оптимизм, вера и категорическое постоянство в реализации этого проекта были подорваны - Ницше, Фрейдом, Витгенштейном; Дарвином, Эйнштейном, Гейзенбергом; Браком, Пикассо, Дюшаном; Джойсом, Прустом, Бекеттом; Шенбергом, Бергом, Бартоком; двумя мировыми войнами, Великой Депрессией, нацистскими лагерями смерти, сталинским ГУЛАГом, Хиросимой и Нагасаки - задолго до того, как Лиотар, Фуко и Деррида объявили и отпраздновали его кончину.

      Хотя основной областью рассмотрения была высокая культура, баталии, происходившие между «франкфуртским и французским выводками» постмодернистов, как непочтительно о них отзывается Райнер Нагель, развёртывались в значительной степени на основании определённых политических предпосылок. Хабермас пытался придерживаться тех же целей Просвещения для того, чтобы завершить его проект. По Гюйссену (1984: 31), Хабермас «старался спасти освободительный потенциал просвещённого разума, который для него - необходимое условие политической демократии. Хабермас защищает основополагающую идею коммуникативной рациональности, в особенности от тех, кто уничтожает разум вместе с господством, веря, что с отказом от разума они освободятся и от господства». Жану-Франсуа Лиотару враждебна сама идея мысли: «Мы заплатили достаточно высокую цену за ностальгию по идее целого и единого», - кричит он; «объявим войну тотальности; увидим всю неприглядность; обнаружим все различия» (1984: 81-82). Даже поклонники Хабермаса выражают сомнение относительно жизнеспособности ричит он; "го и единого"гию по цену за ностальгию по ких идей, которые для него - необходимое его теоретических поисков (сравни Huyssen 1984; Jay 1985).

      Этот модернистский проект своими глубокими следствиями имел в эпоху модерна две весьма отличные друг от друга исследовательские программы изучения международных отношений: реалистскую теорию баланса сил и идеалистический институционализм; обе они своими корнями уходили в восемнадцатое столетие. С точки зрения реализма, Утрехтский договор (1713) воплотил идею саморегулирующегося равновесия как ключевой черты европейского общества и обусловил собою тот факт, что безопасность этого общества должна касаться всех и каждого (Anderson 1963). По словам Мартина Уайта (1973: 98), для современных теоретиков реализма «суверенные государства движутся своей, предначертанной им дорогой в гармонии процессов взаимного притяжения и взаимного отталкивания, подобного тому, как закон гравитации заставляет планеты вертеться по их орбитам». С точки зрения идеализма, восемнадцатое столетие открылось институционалистским проектом обеспечения «Вечного мира» аббата де Сен-Пьера и закончилось аналогичным проектом Канта (Hinsley 1963).

      Понятие эпохи постмодерна также разрабатывалось вне рамок культурной сферы, в политической экономии, изначально - марксистскими аналитиками. Фредерик Джеймсон возглавил данное направление (1984, 1989). По мнению Джеймсона, постмодернизм описывает «третью великую первичную экспансию капитализма в мире (после первой экспансии национальных рынков и второй - экспансии системы империализма)» (1984: 80). Производство и манипуляция символами, образами и информацией - это сырой материал для этого нового «способа производства», а также средство расширения его экспансии. Впрочем, эта экспансия, как предполагает Джеймсон, по сути, представляет собой «усвоение»: так же, как отель «Бонавентура» в Лос-Анджелесе или Итон-Центр в Торонто пытаются усвоить её внешнюю форму, стремясь «стать тотальным пространством, полностью завершённым миром, своего рода миниатюрным городом», так и сам глобальный капитализм сегодня усваивает в рамках своих собственных институциональных форм те отношения, которые ранее имели место между различными национальными капиталами. Результатом, как его определяет Джеймсон, является «постмодернистское киберпространство», «гетерономия разрозненных элементов, которые, тем не менее, объединены в целое, выражая единую логику позднего капитализма» (1984: 80-81).

     Некоторые другие работы развили идею Джеймсона о постмодернистском капиталистическом способе производства и его последствиях (Harvey 1989; Castels 1989). На поверхностном уровне рассуждений они восприняли его лаконичное описание глобальных макроэкономических изменений, помещённое в начале его статьи, образы Земли как космического корабля, глобального потепления, ядерной зимы и тому подобного, при помощи которых были популярно представлены проблемы экосферы. Однако они ни слова не говорят о судьбе государства и системы государств, что, в конечном итоге, и не удивительно - в свете того, что они обращаются к аналитической терминологии способа производства.

     Тем не менее, эти работы весьма показательны на более глубоком уровне, с их акцентом на пространственно-временном сжатии, которое испытывают развитые капиталистические общества. Харви, например, отмечает, что «пространство и время - базовые категории человеческого существования. Однако, мы редко обсуждаем значение этих категорий; мы должны доказать их и приписать им общий смысл или самоочевидные атрибуты» (1989: 201). В итоге он утверждает, что современные трансформации в капиталистических производственных отношениях - это всего лишь одно специфическое проявление процессов перестройки пространственно-временной структуры человеческого опыта в масштабах, невиданных со времён Ренессанса. Харви, тем не менее, сходится с Джеймсоном в том, что «мы пока ещё не владеем таким аппаратом восприятия, который соответствовал этому новому киберпространству... отчасти потому, что наши способности восприятия были сформированы прежним характером пространства, которое я назвал пространством высокого модернизма» (ibid.).

      Таким образом, постмодернистские споры на протяжении едва ли двух десятилетий сместились из области эстетики, культуры в более широкую область политической экономии. Соответственно, значение «модерна» в идеях «постмодерна» сместилось от того, каковым оно было по отношению к искусству эпохи модерна, роману эпохи модерна или архитектуре эпохи модерна, к тому, каковым оно является по отношению к, во-первых, так называемой эпохе Просвещения; затем, по отношению к структуре капиталистических производственных отношений; и, в конце концов, по отношению к некой эпохе в западной истории, берущей своё начало в Ренессансе. Этого последнего из вышеперечисленных пространственно-временных образований мы и коснёмся здесь, потому что оно также отражает и трансформации, создавшие современный способ организации политического пространства - систему территориальных государств. Впрочем, до тех пор, пока не существует, как отмечает Джеймсон, аппарата восприятия, при помощи которого можно постичь то, что он называет «глобальным киберпространством», я надеюсь расширить наше понимание возможной перестройки международного политического пространства, находя разгадки в прошлом - чтобы понять, как были созданы современные политические формы.

Современная территориальная структура

      Исторически самосознательное использование термина «модерн» в значении «теперешний» началось с 16 века (Williams 1989). Эпохальный смысл модерна в значении «эпоха модерна» восходит к 18 веку, когда порог, отделяющий её начало, был приблизительно установлен в 1500 году (Koselleck 1985: 243). Рассуждая об этом в 18 столетии, лорд Болингброк определял эпоху как цепь событий, прерывных во времени «таким образом, что имеется малая либо не действительная или, наоборот, очевидная связь с тем, что мы видим впоследствии... Конец 15 века, кажется, был именно таким периодом, как я описал, для тех, кто живёт в веке 18, и для тех, кто живёт в западной части Европы» (цитата по Wight 1977: 111).

     Одной из таких цепей развития, в которых видимая связь с прошлым прерывна, была организация политического пространства. Факт в том, что этот разрыв достаточно хорошо известен. Но что, если любые категории и модели анализа применять в изучении международной трансформации более обще? К этому, к главной задаче этого эссе, я теперь и обращаюсь.

Дифференциация

      Позвольте начать с самого начала: политики как управления. Применяя формулировку Энтони Гидденса (1981: 45), мы можем определить наиболее общую черту любой системы управления как заключающую в себе легитимное господство над некой пространственной протяжённостью. Я намеренно использую термин «пространственная протяжённость», утверждая ту точку зрения, что она не обязательно принимает форму территориальных образований. Социальная фактура любой пространственной протяженности по очереди предполагает некоторую модель различения одного человеческого сообщества от другого. Но под этим я не имею в виду прогрессивную структурную дифференциацию, которая длительное время была главным элементом макросоциологических теорий и которая ныне совершенно дискредитирована (Tilly 1985). Я имею в виду ту идею дифференциации, которую имел в виду Джон Локк, когда он спрашивал, «как Человек может приобрести собственность в отдельных частях того, что Бог дал Человечеству в общее пользование» (Locke 1947: 134). Существует, по крайней мере, три критерия, по которым предшествующие или другие системы правления отличались, в этом отношении, от современных территориальных образований.

     Во-первых, система правления не обязательно должна быть полностью территориальной. То есть, говорится, что основы, на которых человеческий род является социально индивидуализированным и индивидуумы, в свою очередь, необходимо связаны вместе в сообщества, могут принимать (и исторически принимали) формы, иные, чем территориальные структуры. Например, антропологи для того, чтобы охарактеризовать «примитивные формы правления», старомодно использовали понятия тех систем правления, в которых пространственная протяжённость была поделена на части на основе родства. Действительно, они утверждали, что критической стадией в социальной эволюции был именно переход от кровного родства к соседству как важному пространственному параметру (Morgan 1877). Территория, конечно же, захватывалась в системах, основанных на родстве, но этот факт не определял эти системы.

     Во-вторых, системы правления могут быть территориальными, но не обязательно они должны быть территориально неподвижными. Здесь важна работа Оуэна Латтимора по правам собственности у кочевых народов. Описывая монгольские племена, Латтимор подчёркивает, что для них большую ценность имели не только пастбища, так как очень скоро они становились истощены. Отсюда, руководствуясь тем, что он назвал «наивысшей важностью движения», племена кочевали, пася свой скот. Но они не кочевали бессистемно: «Они предъявляли права на определённые пастбища и на возможность контролировать маршруты миграции между этими пастбищами» (Lattimore 1962: 535). Таким образом, «право движения преобладало над правом осёдлости. Собственность, по сути, являлась названием для цикла миграций» (Lattimore 1940: 66). Цикл был признан всем племенем и управлялся правителем.

     В-третьих, даже там, где система правления территориальна, и даже там, где территориальность относительно неподвижна, превалирующее понятие территории не обязательно влечёт за собой взаимоисключение. Образцом неисключающего территориального правления, конечно же, является средневековая Европа, с её «мозаикой частично пересекающихся и неполных прав на правление» (Strayer and Munro 1959: 115), которые были «сложно переплетены и запутаны», и в которых «различные юридические инстанции были географически перемешаны и наслоены, а множество видов вассальной зависимости, асимметричного сюзеренитета и аномальных анклавов имелось в изобилии» (Anderson 1974: 37-38). Различие между средневековым и современным миром как раз и проходит через этот аспект.

     Короче говоря, пространственная проекция средневековой системы правления была образована неисключающими формами территориальной структуры, в которых власть была как персонифицированной, так и дифференцированной внутри и вне территориальных образований, и для которых включающие основания легитимации преобладали. Идея чётких пограничных линий между основными территориальными образованиями не преобладала до 13 столетия; до этой даты существовали только «пограничные рубежи» или большие переходные зоны (Wallerstain 1974: 32). Как подчёркивалось, средневековый правящий класс был достаточно мобилен в своём поведении, поскольку не находился в спокойном состоянии, был способен путешествовать и принять правление какой-либо областью на территории от одного конца континента до другого без колебаний и трудностей, потому что «общественные территории сформировали континуум частных владений» (Anderson 1974: 32). В этой связи неправильно пишет Джорджес Дэби о Генрихе Плантагенете: «Это был Генрих, граф Анжу со стороны своего отца, герцог Нормандии со стороны своей матери, герцог Аквитании благодаря своей женитьбе и в некоторой степени - но только в некоторой степени - король Англии, хотя он не имел никакого отношения к стране, в которой он провёл лучшую часть своей жизни» (Duby 1980: 286). В дополнение к этому, средневековая система правления была легитимизирована общими сводами законов, религии и обычаев, выражающих включающие естественные права. Но эти включающие легитимации не ставили доктринальную угрозу целостности составных политических элементов системы, потому что эти элементы рассматривали себя как самоуправляющиеся воплощения универсального морального сообщества (Mattingly 1964: 41). Отсюда, как в яркой фразе Фридриха Мейнеке - «гетерономные оковы» автономии; по сути же, исходя из способности мыслителей формулировать понятия - государства.

      Антоним термина Мейнеке - «гомономный». Отличительная характерная черта современного - гомономного - варианта структурирования территориального пространства - это знакомый мир территориально разделённых, взаимоисключающих, функционально подобных суверенных государств.

     Главной характеристикой современной системы территориального управления является консолидация всей дифференцированной и персонифицированной власти в одну публичную сферу. Эта консолидация влечёт за собой два фундаментальных пространственных разделения: между общественной и частной и между внутренней и внешней сферами. Общественная сфера была образована путём монополизации частью центральной власти легитимного использования силы. Во внутренней сфере эта монополизация выражается через последовательное введение того, что было названо «королевским миром» или исключительным правом королевской власти вводит законы. Как подчеркивает Норберт Элиас (1983: 202), эта идея была «чрезвычайно нестандартной в обществе, где изначально целый класс людей мог использовать оружие и физическое насилие, руководствуясь своими способностями и наклонностями». Во внешней сфере монополизация легитимного использования силы выражалась в суверенном праве вести войну. Филипп Контамин (1984: 169) хорошо выразил это: «"Война короля" и "война королевства" должны, в конечном счёте, быть идентичны». В конце концов, включительные основы легитимации, которые преобладали в средневековом мире, выраженные в божественном и природном законе, уступили место доктрине суверенитета, а международное право медленно уступило дорогу праву между народами.

      Итак, в итоге, политика - это то, что касается управления. И отличительная особенность современной системы правления состоит в том, что она дифференцировала свой субъективный коллективизм в территориально определённые, устойчивые и взаимоисключающие анклавы легитимного господства. Кажется, подобное было уникальным явлением в человеческой истории (при тщательном рассмотрении; см. Sack 1986). В таком случае, без понятия дифференциации невозможно определить современную эру в международной политике - модели дифференциации являются опорным пунктом в эпохальном исследовании феномена управления. Отсюда ирония постоянной настойчивости Уолтца на том, что размах дифференциации «выпадает» из неореалистской модели международной структуры - на сомнительном основании, что дифференциация коллективного сообщества в его конституированные элементы является атрибутом скорее элементов, чем коллективного сообщества (см. Waltz 1986).

Следующий очевидный вопрос, который необходимо задать - как объясняется эта специфическая форма социополитической индивидуации. Ныне дача оценки чему-либо в исследовании современных международных отношений означает обычно установление его причин. Это, в свою очередь, требует того, чтобы мы имели теорию - в данном случае, теорию международной трансформации. Но у нас нет такой теории. Как я уже говорил, мы едва ли можем даже описать трансформацию в международной политике. Исходя из этого, под фразой «дача оценки» я подразумевают нечто гораздо менее амбициозное. Современная система государств социально сформирована. Вопрос, который я исследую ниже, состоит всего лишь в том, что было тем сырым материалом, который люди использовали или заимствовали для её формирования. Я утверждаю, что развитие в трёх измерениях европейской истории коллективного общежития было особенно показательным, и что эти три измерения, а именно: материальная среда, стратегическое поведение и социальная эпистемология - несводимы друг к другу.

Материальная среда

     Изучение длинной продолжительности (longue durée) стало специальной областью знаний в историографической школе Анналов (Braudel 1980). Отправной точкой подхода школы Анналов является «экодемографический» контекст человеческого общежития, на основании допущения, что он предлагает наиболее значительные долгосрочные вызовы социальным структурам. Затем он переходит в различным образом сформированные среды и модели стандартной социальной практики. Если бы мы рассмотрели появление современного европейского образца структурирования территориального пространства с этой выигрышной позиции, какие типы развития могли бы обнаружить наши глаза?

     Рассмотрим материальную сторону жизни на протяжении с 13 по 14 века: человеческая экология, отношения производства и отношения силы. С точки зрения климата, ранняя фаза этого периода оставалась под благосклонным вниманием так называемого малого оптимума раннего средневековья (Herlihy 1974; Ladurie 1971). Население значительно выросло. Расчистка земель, дренаж и рытьё каналов быстро развивались, увеличивая размеры обработанных земель и уничтожая барьеры для коммуникации внутри территориальных образований, которые в это время расширяли свои внешние границы (Jones 1981: глава 4). Хотя подавляющая часть населения продолжала жить в деревне, средневековые города росли, и некоторые (Милан, Париж, Венеция), могли достигать 150 тысяч жителей (Herlihy 1974: 30; Hohenberg and Lees 1985).

      Постоянный экономический рост также имел место. Производительность возросла; всё больше и больше товаров производилось для продажи или обмена; торговля возрождалась - не только в отношении предметов роскоши, но в большей степени в отношении основных товаров. Этот последний аспект - ключевой. По словам Эрика Джонса (1981: 90), «особенности европейской торговли проявились благодаря возможностям среды. Климат, геология и почвы сильно различались от территории к территории. Перечень ресурсов был обширнейшим, но не каждый можно было обнаружить в одном и том же месте». Боле того, экономические операции всё более и более становились денежными, влияние чего ощущалось на всех институтах социальных отношений (Elias 1983), в то время как развитие «скрытых областей», включая крупные ярмарки, мореплавание, страхование и финансовые услуги, значительно способствовало более эффективному функционированию коммерческой системы и помогло создать общеевропейский рынок (Jones 1981).

      В сфере вооружений позиции феодальной кавалерии были вскоре подорваны луком, копьём и арбалетом, а позиции феодальных замков впоследствии - порохом (McNeill 1982). Монетизация экономических отношений, наряду с заменой феодальных повинностей денежными выплатами, в свою очередь, сделала возможным сохранение у феодальных правителей наёмников. Производство дохода через налогообложение усиливало движение к постоянным армиям. Более эффективное внутреннее усмирение противоречий, что получалось в результате, обеспечивало более безопасную экономическую среду, которая, в свою очередь, увеличивала как частные, так и общественные доходы (Jones 1981; Elias 1983).

     Тем не менее, на этой стадии не возникали территориально определённые, территориально устойчивые и взаимоисключающие государственные образования. Всё было не так просто. На самом деле произошло так, что этот период экспансии и расширения производственно-хозяйственных связей был внезапно и грубо прерван в середине 14 века. Голод, войны и чума выкосили население Европы, сократив его, по меньшей мере, на одну треть или, возможно, больше. Целые населённые пункты исчезли; опустошённые земли превратились в болота и пустоши. Экономика впала в глубокую и, по-видимому, перманентную депрессию, а мародёрство, грабёж и гражданские бунты снова стали свойственны Европе. Экономического роста не было до второй половины 15 века (Hays 1989; сравни Tuchman 1978).

     Эти изменения в материальном мире, как позитивные, так и негативные, были, тем не менее, настолько сильны, что существующие социальные механизмы были напряжены до предела.

Стратегическое поведение

       Действительно, экономический рост и расширение производственно-хозяйственных связей на протяжении 13 и 14 веков в изобилии встречали институциональные преграды до того, как они были уничтожены Чёрной смертью и Столетней войной. Эти преграды включали феодальную структуру прав собственности и формы контроля за трудом; недостаточное финансирование, особенно в сельском хозяйстве; неразбериху светских и церковных юридических норм принуждения, которая наполняла средневековое общество; и социально-паразитическую природу многочисленных территориальных правителей. Одним способом характеристики влияния материальных изменений, рассмотренных выше, на преобладающий институциональный порядок является изучение факта изменения ими матрицы мер принуждения и возможностей для социальных акторов, в результате чего стали возможны новые ситуации стратегического взаимодействия их друг с другом. Это предмет исследования «новой экономической истории», изначально связанной с работами Норта и Томаса (1973). Рассмотрим следующие примеры.

      Во-первых, резкий демографический спад в 14 веке затронул относительный ценовой фактор, благоприятствовавший сельскохозяйственным рабочим и промышленным производителям и, в то же время, ставивший препятствия классу собственников земли - самой основе феодального общества.

      Во-вторых, бедствия 14 века создали возможности для «предприимчивых политиков» доказать свою социальную полезность путём обеспечения функционирования различных социальных служб, начиная от помощи бедным с целью более эффективных институциональных мер и кончая управлением коммерцией. Согласно Джонсу (1981: глава 7), силы, благоприятствовавшие институциональным изменениям, реагировали более зримо на эти бедствия, чем силы, которые стремились помешать этим изменениям (см. также Milgrom, North and Weingast 1990).

      Третий пример затрагивает отношения между средневековой судебной властью и торговыми ярмарками - отношения, которые в некотором отношении напоминают то, что происходит между транснациональными экономиками и национальной юрисдикцией сейчас. Средневековые торговые ярмарки поддерживались местными лордами; некоторые из них находились лишь на расстоянии броска камня от феодального замка. Ярмарки приветствовались по той простой причине, что они создавали доход. В случае знаменитой ярмарки в Шампани Верлинден (1963: 127) пишет, что доходы получались от «налогов за проживание и за место на рынке, въездных и выездных пошлин, налогов на продажу и покупку, пошлин на вес и меру, судебных и охранных издержек на итальянцев и евреев» (см. также Bautier 1971). Более того, местные лорды могли в любой момент закрыть любую ярмарку в своих владениях - почти как нынешние государства могут закрыть оффшорные рынки и производства - хотя другие лорды в других местностях могли, вероятно, только радоваться тому, что могут предоставить этим ярмаркам альтернативное место.

      Ни в каком отношении средневековые торговые ярмарки не могли стать заменой институтам феодального управления. Однако ярмарки значительно содействовали смерти феодальных властных отношений. Они делали так потому, что новое богатство, которое они произвели, новые инструменты экономического взаимодействия, которые они породили, новый характер коммерческой деятельности, который они распространили, новые порядки управления, в которых они нуждались, и расширение познавательных горизонтов, которое они осуществили, все помогли подорвать персоналистические связи и способы рассуждения, на которых покоилась феодальная власть. Как это подтверждает Мервин Бекер (1981: 15), средневековые торговые ярмарки были местом, в котором «система обмена была свободна от правил и ритуалов» (см. также Coleman 1986). Подобно системе обмена, система правления тоже, в конечном счете, была освобождена. Импульс, однажды данный ярмарками городам, привёл к бо́льшей институциональной замещаемости, потому что, по словам средневековой максимы, «воздух городов делает свободным» (Stadtluft macht frei - нем.) - то есть, говорится, что города действительно осуществляли юрисдикцию над своими новыми жителями и требовали от них лояльности (Rorig 1967; Le Goff 1976).

       Четвёртое, и последнее - Хендрик Спрюйт (1994) показал, что эрозия средневековой системы правления, рост торговли и подъём городов инициировали новые возможности для коалиций королей, аристократии и городов. Действительно, Спрюйт рассматривает примеры политических форм, которые наследовали средневековой системе управления - территориальные государства в одних местах, города-государства в других и лиги городов где-нибудь ещё - объясняя их специфической природой коалиций, которые сформировались. Короче говоря, внешние потрясения 14 века в фундаментальных основах потрясли преобладающий социальный порядок и создали новую матрицу мер принуждения и возможностей для социальных акторов.

      Тем не менее, некоторые новые экономические историки желают идти дальше, предполагая, что современная система государств проистекает непосредственно из этого процесса, так как государство представляет оптимальную величину политической единицы, которая требует обеспечения эффективных прав собственности и физической безопасности. Меньшие единицы просто «должны вырасти», утверждают Норт и Томас (1973: 17). В экономической сфере это стремление к юридической экспансии государства, как было сказано, произошло (в сфере спроса) от потребности в эффективных правах собственности, которые сократили разницу между частным и общественным уровнями доходов. В сфере предложения, утверждают они, эта экспансия двигалась, при помощи фискальных интересов правителей, к более высокому доходу. В сфере безопасности новые военные технологии и изменения в лучшую сторону в уголовной сфере якобы привели к потребности в больших и фискально более искусных государственных образованиях (McNeill 1982).

      Теория, что современное государство было функционально детерминировано подобным образом, имеет, по крайней мере, два серьёзных недостатка. Первое, её ретроспективная ценность строго ограничена: действительно, централизованные монархии появились на Западе; но города-государства были сконцентрированы в Италии, а княжества, так же как и лиги государств - в Германии, таким образом препятствуя своему превращению в большие (и, согласно логике новой экономической истории, возможно, более эффективные) политические единицы. Тем временем восточная Европа попросту опускалась во тьму очередного витка развития крепостного права. Более того, как показывает Спрюйт (1994), две другие успешные формы средневековой системы правления, итальянские города-государства и Ганза, фактически были жизнеспособными политическими альтернативами территориальным государствам, полностью способными взимать налоги и набирать армии в лучшие года на протяжении этих двух веков. В социальной жизни эти два века не были просто временем застоя.

      Второе, существует основополагающий логический и эмпирический разрыв в существовании некоего функционального воздействия на политические единицы с тем, чтобы обеспечить их рост, и, в особенности, их превращение в систему территориально определённых, территориально устойчивых и взаимоисключающих государственных образований. Утверждение, что современная система государств также была функционально детерминирована, влечёт за собой провозглашение ошеломляющих исторических и интеллектуальных соотношений, которые новая экономическая история не видит возможным доказать. Теперь мы должны показать, почему.

Социальные эпистемы

       Майкл Уолцер указывает нам путь, по которому следует двигаться в решении этой проблемы. «Государство, - писал он (1967: 194), - невидимо; прежде чем его можно увидеть, оно должно быть персонифицировано; прежде чем его можно полюбить, оно должно стать символом; прежде чем его можно изобрести, его следует представить в воображении». Тот процесс, посредством которого общество впервые осознаёт само себя, изобретает соответствующий порядок правления и экономического обмена, формирует в соответствии с определёнными символами свою идентичность и распространяет нормы и идейные доктрины, не является продуктом ни материальной детерминации, как обычно выражались вульгарные марксисты, ни продуктом инструментальной рациональности, как сказали бы неугомонные утилитаристы.

      Германские социальные теоретики, начиная от Макса Вебера и кончая Юргеном Хабермасом, рассматривали общество как совокупность систем значений и смыслов. Во французской традиции, от Дюркгейма до Фуко, последовательно можно проследить изучение коллективного мышления (mentalités collectives). Общего понятия, объединившего бы оба направления идей, нет; одно из них более семиотическое, другое - более структурное. За отсутствием более приемлемых терминов, я должен предложить свой термин, объединяющий оба эти направления на основе того факта, что оба они выражают «эпистемное» измерение социальной жизни, а также любое преобладающее сочетание её составных элементов - «социальная эпистема» (при должном упоминании книги Foucault 1970). Смерть средневековой системы правления и подъём современной отчасти обусловлены трансформациями в социальной эпистемологии. Проще говоря, фундаментальным изменениям подвергся сам тот ментальный аппарат, который использовался людьми для формирования образного и символического фона определённых форм политического сообщества.

     На доктринальном уровне исследователи международного права и организации долгое время указывали на определяющее влияние по отношению к понятию суверенитета нестандартного религиозного принципа «чья земля, того и религия» (cujus regio ejus religio), который передавал право выбора между католицизмом и протестантизмом в руки местных правителей, и соответствующего светского принципа «король в своём королевстве - император своих владений» (Rex in regno suo est Imperator regni sui), обусловленного тем, что политическое положение территориальных правителей в их областях было идентичным положению императора по отношению к его владениям (Gross 1968; Hinsely 1967). Сэр Эрнест Баркер восклицал, что в этих двух фразах «мы можем слышать треск от крушения средневековья» (цитата по Gross 1968: 56-57). Более того, повторное обращение к понятию абсолютной и исключающей частной собственности, восходящему к римскому праву, несомненно, способствовало формулированию понятия абсолютного и исключающего суверенитета.

       На более глубоком уровне политической метафизики историки политической мысли долгое время указывали на влияние по отношению к появившемуся представлению европейских территориальных правителей о самих себе новой модели социального порядка, отражавшей последние изменения во взглядах на природный мир - то есть, взгляд на общество как совокупность атомистических и автономных активных организмов (body-in-motion), действующих в поле сил, вызванных к жизни исключительно амбициями и проблемой нехватки ресурсов для жизнедеятельности. Это как раз та модель, в рамках которой размышляли такие различные мыслители Нового времени, как Макиавелли и впоследствии Гоббс (Walzer 1967; Wolin 1960; Macpherson 1962; Pocock 1975).

      Вероятно, можно сказать (хотя, я думаю, трудно доказать), что эти доктринальные и, возможно, даже метафизические изменения были обусловлены соображениями власти и скупости - или «эффективности», используя более нейтральный термин, преимущественно употребляющийся в литературе. Тем не менее, новые формы пространственной дифференциации, в соответствии с которыми были сформированы и новоявленные политические представления людей - это другое дело; они отражают гораздо более масштабные трансформации в социальной эпистемологии, которые распространялись гораздо дальше границ сфер политической и экономической жизни.

      Возьмём, например, аналогичные изменения в области лингвистики, такие как увеличение числа просторечных выражений в языке (Febvre and Martin 1984) и начало доминирования «я»-форм в речи - то, что Франц Боркенау (1981) описывал как «острейшее противопоставление «я» и «ты», «мы» и остального мира». Возьмём аналогичные изменения в межличностном восприятии, такие как новые идеи индивидуальной субъективности и новые значения понятий личной чувствительности и стыда (Elias 1978). Эти изменения, среди прочих своих последствий, привели к пространственной перестройке жилища (применительно ко всем слоям общества, от дворцов в феодальных поместьях до домов зажиточных горожан), заключавшейся в более тщательном разграничении и разделении частной и публичной сфер жизни и соответствующих им функций.

      Пожалуй, наиболее важная из этих перемен произошла в изобразительном искусстве; это изобретение однонаправленной перспективы. Предыдущие механизмы визуального представления объектов имели две пространственные характеристики. Во-первых, художники рассматривали своих субъектов с нескольких различных сторон и углов, «нежели чем с одной, общей позиции» (Edgerton 1975: 9). Во-вторых, вариации в размерах изображённых фигур зависели от символической или социальной важности изображённого человека или объекта, а «не от какого-либо принципа оптической инверсии» (White 1987: 103). Как это объясняет Гарольд Осборн, в однонаправленной перспективе (изобретение которой приписывается, как правило, Филиппо Брунеллески, где-то около 1425 года) «изобразительная поверхность рассматривалась как прозрачная вертикальная ширма, поставленная между художником и его объектом, на которой он набрасывает контур (видимого поля) таким, каким он является, если смотреть с одной, чётко зафиксированной точки зрения» (1970: 840, курсив добавлен). Результатом установления этой чётко зафиксированной точки зрения, с которой рассматривался мир, стал горизонт перспективы, сходящейся в отдалении в одну точку, на котором объекты постепенно отступали от наблюдателя вдаль.

       В силу этого события точность и перспектива стали главными ценностями; например, Брунеллески, кроме того, внёс большой вклад в развитие оптики и картографии. Впрочем, наибольшую важность имел тот факт, что эти точность и перспектива проистекали из установления строго определённой точки зрения - единой точки зрения, точки зрения одной, единственной субъективности, от которой отличались все другие субъективности и в противовес которой все другие субъективности представлялись в уменьшенном размере и находились в пространстве дальше, в глубине, приближаясь к точке схождения перспектив.

      Если и существует какой-либо общий элемент в тех разнообразных примерах дифференциации социальной жизни, рассмотренных нами, то это как раз таки и есть новая форма художественной перспективы. Эджертон в своей классической работе заключает, что каждая цивилизация стремится установить свою собственную, специфическую перспективу, свою собственную доминирующую символическую форму постижения и восприятия пространства, и однонаправленная перспектива «была специфическим ответом Ренессанса» (1975: 158). Впрочем, то, что верно для изобразительного искусства, равным образом было верно и для политики: политическое пространство виделось и определялось так, как если бы оно рассматривалось с единой, чётко зафиксированной точки зрения. Понятие суверенитета, в таком случае, представляет собой всего лишь доктринальный аналог приложения форм однонаправленной перспективы к пространственной организации политики.

      Трансформация пространственной организации политики была столь глубока, без преувеличения - ошеломляюща, что современники испытывали огромные трудности, пытаясь осознать все её последствия на протяжении многих последующих лет. Маттингли, например, рассказывает о попытках Франциска I ещё в 1547 году реформировать аппарат французского государства посредством установления чётко фиксированного числа государственных секретарей (secrétaries d'État) - четыре. Тем не менее, каждый из четырёх получал право управлять одной четвёртой частью Франции и отношениями со всеми ближними и дальними странами - нежели чем если бы их обязанности были поделены в соответствии с логическим (по современным стандартам) разделением сфер внутренних и внешнеполитических отношений (Mattingly 1964: 195).

       Заключая, можно сказать, что материальные изменения могли породить и необходимость, и желательность этих более широких трансформации доминирующей социальной эпистемы, которые и произвели совершенно новые пространственные формы. Предприимчивые правители могли и старались использовать эти новые образы и идеи для реализации своих интересов. Тем не менее, широта и глубина этих изменений свидетельствуют, по самой крайней мере, в пользу относительной самостоятельности сферы социальной эпистемологии. Уолцер хорошо говорит об этом: «Если символизация сама по себе не создавала единства (то есть, не обладала функцией политической практики с тем же успехом, что и функцией символической деятельности), то она создавала единицы - единицы разума, бывшие фундаментальными для всех видов мышления и деятельности, единицы восприятия, на основе которых могли соединиться чувство лояльности и чувство уверенности» (1967: 194-195, курсив оригинала).

       Следовательно, далее я обращаюсь к сфере социальной практики, где и были достигнуты новые формы единства. В особенности я подчёркивают два аспекта: процесс приобретения социальных прав, облегчивший консолидацию территориального управления; и процесс установления «неравномерного» характера территориальной структуры, сделавший возможным формирование новыми территориальными правителями, считавшими свою собственную личность конституирующим элементом самостоятельной моральной и политической сферы, сообщества государств, находящихся в равных условиях.

Приобретение социальных прав

      Разрушение средневековой системы правления значило, что на трёх уровнях сосредоточения власти, созданных новой ситуацией жизни - уровне внутренней социальной структуры, уровне территориальных образований, уровне сообщества территориальных субъектов - сложились определённые параметрические условия. В каждом случае относительный успех тех или иных соперничающих за власть партий определялся не только материальной властью, которой они обладали, или интересами, которые они преследовали, но также и процессом приобретения социальных прав, который отражал продолжающуюся трансформацию социальных эпистем. Ниже я подробнее остановлюсь на территориальных государствах и их сообществах.

     На уровне территориально-государственных образований необходимые параметрические условия складывались в обществе именно там, где выкристаллизовывалось право на управление (то есть, там, где сосредотачивалась власть). Давайте перенесёмся в эпоху существования западноевропейских монархий примерно в середине пятнадцатого века. Их будущее виделось тогда достаточно безрадостным. В Кастилии, король которой иногда носил титул императора, королевская власть была одной из самых слабых во всей Европе; доминировали города. В Арагоне города были слабы, а дворянство находилось под контролем, обещая верность своему королю при помощи следующей, весьма невыразительной клятвы: «Мы, те, кто столь же благородны, как и ты, клянёмся тебе, кто не более благороден, чем мы, признавать тебя нашим королём и высшим владыкой при условии соблюдения тобою всех наших свобод и прав; если же нет, то нет» (цитата из Johnson and Percy 1970: 56). Во Франции в 1429 году монархия была спасена дочерью фермера, руководствовавшейся своей миссией, внушённой ей видениями и голосами «высших» сил; впрочем, неверно, что интервенция каким-то образом помогла в становлении нового государства, и когда через почти двадцать пять лет Столетняя война закончилась, страна лежала в руинах. Англия, уже и так слабая и раздробленная, была раздроблена ещё больше смертельной Войной Роз. В таком духе и продолжали развиваться события.

     Поворот наступил неожиданно. Уже к концу века, по словам Джонсона и Перси (1970: 73), сильная централизованная власть «почти полностью трансформировала политическую жизнь западной и центральной части западной Европы». Новые субъекты политики стали очевидной реальностью, а не просто целью стремлений, тенденцией развития или борьбой. Во Франции, более того, в ходе этого процесса слабая центральная монархия завершила поглощение сильного герцогства Бургундского.

      Как можно объяснить эти изменения? Одно из возможных объяснений - утверждать, что эти фундаментальные изменения произошли с целью, чтобы власть могла использоваться правителями, считаясь при этом общественно легитимизированной их подданными. Следовательно, центральные правители приобрели больше власти благодаря своей миссии построения государства. Во внутриполитической сфере применение силы слилось с функцией обеспечения общественного порядка, что, таким образом, постоянно дискредитировало случаи её использования для личной выгоды и накопления. Во внешнеполитической сфере применение силы слилось с искусством управления государством, что дискредитировало её использование для примитивной экспансии и расширения территории государства (Pocock 1975; Gurnée 1985).

       Этот процесс приобретения прав также помогает оценить примеры успехов и неудач попыток централизации, описанных выше. Монархи запада стремились связать свою судьбу с этими новыми целями, и в результате возникали огромные по своему размеру взаимоисключающие государственные образования. Центр западной Европы и Италия, с другой стороны, должны были, к тому же, справиться со своими мешающими нормальному развитию пережитками эпохи гетерономии, Священной Римской Империей и папством. Всё то время, пока они были лишены какой-либо доминирующей власти, по-прежнему было трудно чётко сформулировать понятие (не говоря уже о создании соответствующих институтов) исключающего государственного образования - при условии, что Империя и папство по-прежнему сохраняли высокую степень социальной эффективности своей деятельности. Выражением гомономной территориальной структуры стали здесь города-государства и княжества. На востоке подобные социальные изменения никогда не занимали первого места. Впрочем, Тилли (1975: 22) отмечает, что даже в западных королевствах лидеры предшествовавших этой новой территориальной структуре государственных институтов и некоторые обычные граждане «веками боролись с призывами к централизованному государству», вплоть до семнадцатого века, однако с течением времени во всё большей и большей степени главным вопросом повестки дня становились условия существования центрального правления (а не факт его существования).
На уровне сообщества государств критическим параметром стало право выступать в качестве конституирующего элемента нового коллективного политического порядка. Вопрос здесь не в том, кто и сколь много имеет власти, а в том, кто может быть признан в качестве власти (Ashley 1984: 259). Подобное обозначение верховной власти по сути своей - коллективный акт. Оно затрагивает проблему взаимного признания нового конституирующего принципа суверенитета. Мартин Уайт указывает (1977: 135), что «невозможно было бы иметь сообщество суверенных государств, если бы каждое государство, провозглашая свой собственный суверенитет, не признавало бы, что все другие государства имеют право провозглашать и пользоваться своим собственным суверенитетом с таким же успехом». Обоюдный суверенитет стал, таким образом, принципиальной основой нового международного порядка.

      Конечно, новый организующий принцип обоюдного суверенитета ставился под сомнение или полностью отрицался войнами; но даже в процессе развития европейских войн мы можем видеть признаки его прочного установления. Как уже отмечалось, частные войны перестали считаться приемлемым делом, и война вскоре стала повсюду рассматриваться как атрибут суверенитета. Ещё более интересно, что впоследствии европейские войны, как представляется, отразили прогресс в доминирующих типах ведения войны.

      Первой их формой мы можем назвать «конституирующие» войны. Здесь мы ещё рассматриваем вопросы самой онтологии политических субъектов - то есть, имеется в виду, какого рода субъектами они будут. Первый пример - религиозные войны. Как считает Рейнхарт Козеллек (1985: 8), Аугсбургский мир (1555 год) в итоге зафиксировал свои пространственные границы посредством нового морального согласия: «Компромисс, родившийся из необходимости, скрывал в самом себе новый принцип, принцип «политики», который утверждал себя в процессе развития в течение последующего века». Тем не менее, международная политика, которая была нравственно отделена и автономна от сферы религии, не вошла в практику - полно и чётко - вплоть до Вестфальского мира (1648 год), завершившего Тридцатилетнюю войну.

     За этой первой фазой последовали войны, в которых природа политических субъектов была уже повсеместно признана, однако их территориальные конфигурации оставались спорными. Мы можем назвать их «конфигуративными» войнами. Различные войны за наследство в начале восемнадцатого столетия - испанское, польское и австрийское - и Семилетняя война (1756-1763) иллюстрируют этот тип войн. Среди прочих факторов, эти конфликты развивались вокруг противостояния принципов территориальной близости и транстерриториальных династических претензий как основы жизнеспособного баланса сил. В результате территориальная близость победила, по крайней мере, в сердце Европы (Anderson 1963; Kaiser 1990).

      Третья фаза в развитии типов ведения войны составляется из нескольких похожих между собой стратегических и, естественно, тактических войн, войн, которые мы можем назвать «позиционными»; периодически их нормальное течение прерывалось стремлениями тех или иных государств выстроить универсальную империю, которые, впрочем, в каждом случае с успехом гасились (Dehio 1962; Gilpin 1981).

      Наконец, когда понятие государственного суверенитета расширилось настолько, что превратилось в понятие национального суверенитета, число наёмников в войсках резко упало и, в конце концов, они исчезли совершенно. Вооружённые силы в результате стали отображением нации (Thomson 1994).

     Критическим порогом в этом развитии был переход от конституирующих войн к конфигуративным, ввиду того, что они первыми признавали принцип обоюдного суверенитета. Когда все эти переходы были осуществлены, Европа получила в результате огромное множество весьма слабых государств, включая сюда и приблизительно две сотни германских княжеств, которые не были способны защищать своё право на существование посредством материальной силы, однако были наделены сообществом государств определёнными социальными правами для того, чтобы выступать в качестве составных элементов этого сообщества (сравни Strang 1991).

      Таким образом, процесс наделения определёнными социальными правами был одним из способов, при помощи которых новые элементы политического дискурса были вписаны в социальную жизнь для того, чтобы произвести новые элементы политического порядка.

Парадокс абсолютной индивидуации

      Наши рассуждения выводят нас к парадоксу. Устанавливая террито
 
 
Комментарии:

Комментариев - 3858

 
 
Zhorawaymn
 
2018-04-25 14:18:52
i recommend get viagra fast|brand viagra online safe us|cialis viagra impotence|buy viagra dr fox|cheap viagra daily|o meglio viagra|viagra back to back dosage|where to buy brand viagra|best over counter viagra|viagra is covered by insurance|viagra patent expiry canada|very good site cost of viagra|where to buy viagra in europe|viagra how to get|buying viagra in south korea|farmacias viagra preci|how much does viagra cost 2012|only for you viagra pliis|vendita generico di viagra|follow link viagra next day uk|can you buy viagra rite aid|uso viagra cialis levitra|viagra bar kaufen|acheter cialis et viagra|viagra over the counter usa|wie viel ist viagra|online viagra sats|try it viagra mexico|can buy viagra online i|viagra au herbe|viagra et kamagra|viagra 100mg mastercard|ricetta viagra di erba|do i have to order viagra|viagra rezeptfrei danemark|enter site viagra best deal|we choice female viagra europe|viagra for men dosage|viagra problemi di erezion|we choice viagra uk buy online|il costo di 10 mg viagra|viagra modo d us|buy cheap viagra forum|buy cheap viagra sublingual|cheap viagra to canada|or viagra|viagra new zealand buy online|can you get blind from viagra|generico do viagra germed|viagra best effects|viagra tablets 20mg|viagra kansas|effect of viagra 50mg|venta de viagra en farmacias|comprar viagra en peru|venta de viagra murcia|what is viagra used for men|viagra bc pharmacy|pfizer viagra en lnea uk|viagra com samples|what is viagra jelly approved|viagra kaufen spanien|by covered viagra|can order viagra online canada|we choice pfizer mexico viagra|hvor kan man bestille viagra|generico do viagra em curitiba|viagra pour femme pfizer|comprar viagra en madrid|we like it viagra en gel|2010 viagra sales|viagra for men effects|can you use viagra at any age|buying viagra in bangkok|buy viagra 25mg online|viagra pfizer 50 mg preo|want viagra wholesale|viagra 50mg bestellen|take 25mg viagra a day dosage|viagra karachi buy|viagra pills price uk|viagra 100 mg oder 50 m|viagra brain the|no online viagra prescription|citrate viagra sildenafil|online viagra tabs|viagra wisconsin union|try it buying viagra|i recommend 100 mg viagra|contrarrestar efectos viagra|viagra reseptivapaa|viagra online maestro card|compra de viagra o cialis|printable viagra coupon|pharmacy viagra canadian|viagra bacquisto bonline|viagra oferta|buy levitra online viagra|viagra en ligne arnaque|we recommend fast viagra|viagra seller uk|en ligne viagra cialis ricetta|viagra din number canada|viagra generico helleva|auftrag billiges viagra|viagra generikum potenzmittel|can you buy viagra in dublin|viagra capsules|wrong viagra|commande viagra ligne|viagra reacciones adversas|viagra in nero|we recommend viagra dosage|100 cheap canada viagra|order free sample viagra|discount viagra viagra|best selling viagra in india|effet viagra verg|farmaci generici come viagra|kamagra viagra 100mg|i use it buy pfizer viagra|viagra pharmacy rx one|define generic viagra|miss viagra|viagra autentica|click now viagra pharmacy|wirkung viagra video|jimmy johnson viagra|cheap viagra new zealand|generic viagra review pharmacy|viagra des femme|prix viagra paris|viagra allergic reaction|viagra 25mg onlin|safe take generic viagra|viagra melbourne|problems buying viagra online|levitra vs viagra cost|100mg tablets of viagra|cheapest cipla generic viagra|viagra for sale uk only|viagraproben ohne rx|we like it fda approves viagra|price for viagra at walmart|how to get cheap viagra online|viagra release year|viagra as plants|online viagra chennai|viagra cialis on lin|cheap viagra generic|prescription viagra by mail|comprar viagra en vigo|pilule de viagra spitter|buy viagra costa rica|canadian viagra super active|cheap viagra|viagra vs revatio|viagra seller pakistan|viagra medical advice|buy softtabs viagra|ou acheter viagra pfizer|viagra donne forum|viagra online delivery|the best choice viagra paypal|viagra braucht man rezept|dose giusta viagra|we like it cheap 25mg viagra|only here low cost viagra fast|enter site cheap viagra online|wow viagra generic drug|only here buying online viagra|can i take viagra with water|viagra lizenz abgelaufen|herbal viagra uk cheap|discount on real viagra|viagra verschreibung|dure effet du viagra|kaufen viagra|reputable viagra sites|viagra dcouverte|i use it viagra price germany|preisvergleich viagra online|cut price viagra|cit costa viagra in moldova|efectos viagra alcohol|usefull link viagra in india|levitra viagra cialis price|where can i get viagra fast|el viagra es con recet|purchase viagra in ireland|buy cheap womens viagra online|we recommend 5 mg viagra|viagra generico posologia|viagra online sales pfizer|cialis meglio del viagra|comprar viagra sem receita|acheter viagra en inde|viagra online sito|amazon viagra salesman|follow link gel viagra|canada prison get viagra|natural viagra melbourne|viagra contrareembols|buy no prescription viagra|viagra for sale men online|ordering viagra pills in india|viagra fa bene al cuore|find generic viagra in phoenix|viagra soft tabs safe|ship generic viagra overnight|buy viagra for her|follow link viagra online|viagra tempo di effetto|viagra for sale online canada|viagra side effects forum|get viagra avoid prescription|el viagra aumenta el tama|cheap india generic viagra|viagra bald gnstiger|sale viagra tescos|le viagra en vente libre|us made generic viagra|female pink viagra buy|generico do viagra rj|cheapest uk soft viagra|wow cheap viagra soft|buy online viagra without|what is generic viagra 150|utube music viagra|does viagra work when drunk|2011 viagra india in|comprare bviagra|100mg viagra prica cvs|there going generic viagra|viagra cipla cheap on line|where to buy viagra gold coast|comparatif viagra levitr|the best choice viagra cost|comprar viagra cialis espana|next viagra day usa cheap|viagra dosage young men|order viagra in us|half dosage viagra|vendas viagra generico|viagra hipertension pulmonar|viagra para adolescentes|cheap viagra online walmart|salescheap generic viagr
ответить с цитированием
 
 
MichaelSeell
 
2018-04-25 00:50:56
comprar cialis cialis
http://comprar-cialis-generico.net/
comprar cialis cialis vademecum
ответить с цитированием
 
 
Rostislavawaymn
 
2018-04-24 19:45:15
cheap cialis 50 mg|costo cialis 2 tabs|cialis farmacias del ahorro|real cialis online canada|effetti cialis one da|we recommend cialis 50mg|cialis prescrition vente|authentic cialis sale|can you buy cialis in mexico|wann wirkt cialis 20mg|what is max dosage for cialis|cialis kentucky|cialis buy in india|preisvergleich cialis 20 mg|where to order cialis|buy cialis cipla|achat cialis original lign|my insurance does cialis|only today buy cialis|vente de cialise au le canada|cialis price canadian pharmacy|cheap cialis in australia|cialis quanto prima|forum generique cialis|prix du cialis en espagne|we recommend cialis approved|only here buying cialis|prix cialis promo|not take cialis|cialis historia|i use it where buy cialis|precios baratos cialis|ou acheter cialis en france|cheapcialis|price of original cialis 20mg|cialis cost ireland|achat cialis 10|cialis 25 mg cost walmart|cheap cialis online 40 mg|cialis rezept|cialis 4 tablets|cialis per ragazzi|generic cialis cheapest price|cialis e sole|generisches tadalafil cialis|cialis tadalafil kauf|only now cialis generic india|cialis 20 mg 12 tab|cialis dosage reviews|cialis generico mg|cialis brand canada|cialis generika aus europa|cialis 20mg lilly achete|cialis berlin kaufen|commander cialis sur internet|generic cialis online uk|cialis quando diventa generico|cialis pour le prix de vente|cialis luxembourg|cialis kamagra jell|cialis 72 hours|can you take 30 mg cialis|i recommend 5 mg daily cialis|venta cialis en lima|we recommend rx online cialis|visit our site cialis femele|good choice cialis fed ex|dose levitra v cialis|click now indian cialis|ou acheter cialis sur internet|cialis original price|canada meds everyday cialis|cialis en lnea schweiz|achat cialis 5m|only here order cialis canada|cialis im alte|ou trouver cialis france|visit our site buy cialis now|very good site daily cialis|acheter cialis sur la net|generic cialis ed forums 40mg|cialis compr|cialis price in nigeria|does cialis treat premature|cialis were to buy|click now brand cialis|can vigra be taken with cialis|cialis time peak effect|cialis allemagne|online pharmacy cialis reviews|cialis kaufen wien|acheter cialis super active|ca without prescription cialis|cialis cheap now montreal|look there cialis purchase|cialis bruciore di stomac|cialis erfahrun|we choice how does cialis work|cialis tadalafil sale|achat cialis vancouver|cialis 10 mg no rx money order|wow cialis pfizer online|best geniric cialis|cialis 5 mg cost canada|cialis 5 mg dove comprarlo|cialis levitra und co|cialis soft 40 mg dose|cialis without prescription|wow cialis best price|cialis online bestellen paypa|cialis profesional precio|generic online canada cialis|cialis prix quebec|price of daily cialis 5mg|cialis 2 5mg forum|cialis price from cvs|generic cialis england uk scam|cialis soft tabs scam|cialis 20 mg 30 pills cheap|compare generic cialis 5 mg|wow buy cialis in europe|cialis online thailand|generic cialis research|venta cialis madrid|we choice cheepest cialis|cialis 5mg rezeptfrei eu|buying us online cialis|cialis 5mg prix pharmacie|buy cialis free shipping|cialis sin receta en farmacia|cialis 4 teile|comprar cialis no brasil|cialis 80 mg malaysia|rite aid price cialis|cialis vt logistics|pharmacie cialis 20mg|cialis ricetta medica|cialis online from us pharmacy|buy cialis canada paypal|cialis 20 mg or 40mg|fast shipping cialis soft|cialis soft coupon code|forma de muestra de cialis|click now buy cialis in canada|co codamol used with cialis|acheter de cialis|cialis retail sales uk|cialis india cheap order|cialis no perscription|buy cialis fioricet|comprimido cialis 20mg|cialis non generic|how much cialis should i take|comprar cialis alicante|we choice cialis from canada|only now cialis mail order|happens women take cialis|venta cialis contrareembolso|cialis sans effet|order cialis over the phone|vs cialis brand|cialisis tab 5mg|cialis daily monthly cost|we recommend buying cialis now|generico do cialis nome|cialis generika gefahrlich|cialis 20 mg effets|cialis apotek 1|kosten cialis 20mg|cialis in canada only|generic cialis tadalafil ebay|look there cialis 10mg|costo cialis one day|cialis 20 mg 8 film tablet|comprar cialis en la india|cialis prix france|buy generic cialis per pill|recreational cialis dose|i recommend cialis cost|when should you take cialis|cialis shipping 3 days|cheap cialis super active uk|best way to take cialis black|cialis generico no pastilla|link for you cialis mastercard|genuine cialis uk|generic cialis canadian|order cialis australia|usefull link cialis cialis|cialis professional wikipedi|cialis 20mg wie oft|generic pills of cialis|farmacias cialis|the best choice cialis soft|nebenwirkungen cialis foru|click now cheap cialis uk|venta cialis generico|cialis aus china|cialis generique inde|cialis prix au maroc|can cialis be abused|generic cialis at walmart|cost of 5mg daily use cialis|cialis en ligne foru|generic cialis any good|try it buy 5mg cialis online|cialis sachets discount|how hard can i get with cialis|cialis kamagra erfahrunge|order generic cialis shop|cheap 5 mg of cialis|cialis coupon buy|is cipla cialis safe|cialis 20 vs 40 mg|cialisapotheke online|cialis sin receta andorra|cialis 5 gr|cheapest cialis |cialis generique ou achete|farmacia de cialis barata|cialis generico espana|buy cialis 5mg in uk|cost for cialis 10mg|cialis soft tabs half|cialis vs cialis professional|cialis femenino en ecuador|real cialis from canada|achetez cialis dc|cialis cual es su generico|best prices on generic cialis|get cialis uk|cialis from mexico|buy cialis online canada meds|how long can you take cialis|buy cialis soft tabs|i use it cialis now online|buying cialis in germany|cialis en promocion|generic cialis soft tabs cipla|potenzmittel cialis 20m|36 daily cialis use hour|prezzo cialis 10mg farmacia|cialis online a basso costo|i hate having to take cialis|cialis eyaculacion precoz|cialis online in 24 ore|only best offers 100mg cialis|on line sale of cialis|only now cialis dosage|cial
ответить с цитированием
 
 
lypediop
 
2018-04-24 15:24:06
viagra 3 day free trial
buy cheap viagra
viagra high blood pressure
buy cheap viagra
ответить с цитированием
 
 
Oxilky
 
2018-04-24 05:35:57
cialis for order generic
cialis online
brand cialis online
cheap cialis
ответить с цитированием
 
 
avecdofe
 
2018-04-24 05:32:26
cialis generic 10mg
generic cialis
cialis tablets for sale
cheap cialis
ответить с цитированием
 
 
kahMaymn
 
2018-04-24 05:32:14
viagra soft tabs
cheap viagra online
which viagra dose should i take
buy viagra online
ответить с цитированием
 
 
Brunty
 
2018-04-24 05:29:30
viagra natural alternatives
buy cheap viagra
bula do viagra
viagra online
ответить с цитированием
 
 
Agustinfaino
 
2018-04-24 03:15:33
porno stars porn for women
porn tube sex porn online

gay porn porn stream
porn massage porn bloopers
ответить с цитированием
 
 
Laphast
 
2018-04-24 02:20:25
viagra 8000mg
generic viagra
viagra every day
cheap viagra online
ответить с цитированием
 
 
Выберите страницу:    [1] 2 3 4 5 6 ... 386  
Оставить комментарий:
Имя:
Email:
Комментарий:
 
   
 
 
  Наука
Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года
Комментариев - 4112 показать
Карта будущего. Доклад Национального совета США по разведке 2006 г.
Комментариев - 5309 показать
Джордж Модельски - Эволюция глобальной политики
Комментариев - 30077 показать
Джон Джеральд Рагги. Политическая структура и динамическая плотность
Комментариев - 8976 показать
Джеймс Розенау. Управление неуправляемым: проблема глобального рассредоточения власти
Комментариев - 17862 показать
 
 
 
   Полит-Информ.Ру
 
И когда государства, вблизи и вдали
Покоренные, будут валяться в пыли
Ты не станешь, великий владыка, бессмертным
Твой удел невелик - два аршина земли

Долой зомбирование! Мой блог! Что хочу - то и пишу!

 

Есть что интересное - присылайте: info@polit-inform.ru