ЕДИНАЯ  КОММУНИКАЦИОННАЯ  ПЛОЩАДКА
ПО  ПРОГРАММЕ  РЕНОВАЦИИ  МОСКВЫ
Комментарии по реновационным домам, стартовым площадкам и актуальным темам
 
Главная страница
 

Нет стереотипам!

Записки не до конца зомбированного зрителя  

 
 
   Вопросы
Запрещенные
Политические
Экономические
 
   Расслабуха
Анекдоты
Видео
Картинки
 
   Мнение
Персона
 
   Ликбез
Библиотека
Информация
Наука
 
найти
  Александр Панарин. Север — Юг. Сценарии обозримого будущего
«Наш современник», №5, 2003
Дихотомия Вебера

     С самого начала требуется уточнение: о каком Юге будет идти речь. В первую очередь имеется в виду Юг в контексте известной дихотомии Север — Юг, означающей новую социальную поляризацию человечества. Ожидание реван­ша Юга в этом контексте соответствует тем установкам нашего исторического сознания, которые сформировались под влиянием христианской традиции: сильные и гордые рано или поздно будут наказаны, униженные — наследуют землю.

     Понятие Юга, кроме того, включает некоторые культурологические и геопо­литические интуиции, оживляемые в той мере, в какой это понятие интегрирует содержание другого, более старого понятия — Восток. "Юг" — это классовая реинтерпретация культурно-исторического понятия Восток, включающего набор известных противопоставлений Западу. Здесь в пользу ожидаемого реванша Юга могут говорить и историческое знание о Востоке как колыбели древнейших цивилизаций, процветающих и могущественных, и современная демографическая статистика, свидетельствующая о растущем демографи­ческом преобладании Юга и его неукротимой экспансии на Север, в места относительного "демографического вакуума", и, наконец, геополитические интуиции относительно Юга как ареала обитания крепких рас, еще не подорванных духом декаданса. Ясно, что при таком понимании собственно Юг геополитически смещается, сближаясь с Востоком.

     И может быть, эвристически наиболее обещающей является реинтерпре-тация Юга в рамках дихотомии М. Вебера, не менее манихейски, чем Маркс, разделившего человечество на две неравноценные половины: протестантский Север (Европы) и католический, а также мусульманский и прочий Юг.

     Теория Вебера призывает нас сосредоточить свое внимание на парадоксе, возникшем в истории Запада: почему до религиозной Реформации центр европейского развития находился на Юге — Италия, Испания, Португалия были лидирующими странами, а после Реформации он переместился на Север. Превосходство европейского Юга никакого парадокса не представляло, в его пользу говорили все классические аргументы: преимущества климата, концентрация мировых торговых путей, самое главное — статус наследников блестящей античности. Европейскому Северу положено было оставаться полуразвитой и бедной провинцией Запада по закону ослабления цивилиза­ционного импульса по мере пространственной удаленности от средиземно­морского цивилизационного эпицентра. Парадоксом является неожиданная инверсия статусов Севера и Юга Европы. Теория М.Вебера берется объяснить этот парадокс, возведя его в ранг закономерности, и в этом смысле претендует на статус полемически сильной теории, порывающей с предшествующими концепциями, то есть вносящей переворот в картину мира.

     Говоря это, я хотел бы подчеркнуть известную симметричность фигур К. Маркса и М. Вебера: первый вносил переворот в общественную науку в качестве идеолога пролетарских низов буржуазного общества, второму суждено было теоретически ознаменовать реванш буржуазного предпринимателя над его революционным оппонентом. Моя догадка состоит в том, что теория М. Вебера представляет тот же самый (что и у Маркса) случай крайней теории, тяготеющей не к примиряющим "центристским" синтезам, а к инверсионным скачкам "от противного". Теория Вебера при внимательном подходе представ­ляет собой не меньший "классовый" вызов цивилизованному интеллектуаль­ному консенсусу, чем теория Маркса.

     На чем основывает Маркс свои аргументы в пользу решающего социально-исторического превосходства пролетариата? Отнюдь не на допущениях, признанных классическими и никем до него не оспариваемых. Пролетарий Маркса, кажется, ничего не обещает цивилизации по части своих интеллек-туально-просвещенческих качеств — здесь он выступает скорее в роли внутреннего варвара, ничего не взявшего от возможностей буржуазной цивили­зованности. Не имеет он и собственно моральных преимуществ; напротив, он воплощает самое откровенное отрицание таких общепризнанных добро­детелей, как любовь к труду (Маркс подчеркивает его отвращение к своему труду), любовь к отечеству (у пролетариев нет отечества), привязанность к семье и лояльность в отношении других, интегрирующих и стабилизирующих, социальных институтов. Степень пролетарской отверженности от всего, олицетворяющего законопослушие, цивилизован-ность, лояльность, такова, что мы вправе предположить, что грядущее пролетарское отрицание уведет общество с верхней ступени цивилизованности в какие-то археологические глубины, едва ли не ко временам первобытного стада, не знающего ни общественного разделения труда, ни экзогамии.

     Что же позволяет Марксу утверждать пролетария в роли носителя высшей исторической миссии? Чтобы замахнуться на это, Марксу необходимо было предстать новым материалистом, противостоящим всей господствующей идеалистической традиции. Материалистическая реабилитация пролетариата состоит в том, что он воплощает в себе первичную, базовую деятельность, являющуюся предпосылкой всех остальных форм человеческой жизнедея­тельности. Достоинство пролетариата не только в том, что он является кормильцем общества — создателем материальных благ, но и в том, что во всех своих практиках он знаменует собой материалистическое отрезвление сознания — освобождение его от превращенных мифологических форм, связанных с образом жизни паразитических классов.

     Для того чтобы добывать материальные блага, надо быть материалистом — открывать мир в его материальных связях и зависимостях. Таков примерно ход мысли Маркса, связанный с противопоставлением пролетарской объек­тив­ности буржуазному субъективизму. Венчает эту конструкцию Маркса пред­став­ление о пролетариате как субъекте истории, в котором провиден­циальным образом сошлись ее концы и начала: в пролетариате достигают своего послед­него разложения все искусственные нагромождения ложной цивилизованности, противостоящей естественной картине мира и естественному состоянию человека — каким оно было до грехопадения частной собственности. Проле­тариат — этот продукт разложения всех классов — вернет общество к естест­венному бесклассовому состоянию, то есть совершит историческую операцию "отрицания отрицания" — возврата к исходному состоянию на новом, высшем уровне.

     Ясно, что в лице создателя марксизма история рабочего движения получила мыслителя, сообщившего ему новый, крайне полемичный и радикальный тип самосознания. Реальные пролетарии вполне могли бы жить и развиваться не с этим "чисто классовым", а со смешанным, более интеграционистским и "толерантным" типом сознания. Хотя, разумеется, от высших, правящих классов это требовало бы ответной толерантности и готовности к классовым, гражданским компромиссам.

     Очевидно, в истории наметились две альтернативные формы социально-исторической эволюции пролетариев. Одна представляла собой стратегию индивидуальной морали успеха, при которой отдельные пролетарии, вместо того чтобы исповедовать принцип коллективной классовой идентичности, на свой страх и риск приспосабливаются к буржуазной цивилизации, ища разного рода прорехи в той мембране, посредством которой эта цивилизация отделяет привилегированное пространство своих от вторжения классово чуждого элемента. Другая форма представляет собой коллективное изгойство пролетариата как класса, отвергающего любые соблазны натурализации в чужой социальной среде. Подобно тому как правоверным евреям самим Яхве было обещано грядущее упование и избранность при условии, что они не променяют свое первородство на чечевичную похлебку, не станут растворяться в среде чуждых им народов и кланяться чужим богам, правоверным пролетариям самой историей обещано конечное торжество при условии воздержания от всех соблазнов обуржуазивания.

    Ясно, что первая, реформистская стратегия получает шансы на признание в среде пролетариата, если она подтверждается социальным опытом растущего числа пролетариев, перестающих чувствовать свою фатальную классовую отверженность. Напротив, ортодоксально-марксистское поведение, связанное с устойчивой классовой идентичностью пролетариев и поисками единой коллективной судьбы, революционного исторического реванша, делается тем вероятнее, чем в большей степени классово закрытым, неспособным к социальным компромиссам зарекомендует себя буржуазное общество.

     Таким образом, Маркс осуществил "иудаизацию" социализма, привив социалистическому движению мессианский комплекс изгойства-избранни­чества. Тем самым линейная перспектива социал-реформизма, связанная с постепенной интеграцией рабочего класса в буржуазную цивилизацию, сменилась циклической исторической динамикой вызова-ответа. Разумеется, повинен в этом не только марксизм; решающую роль здесь играла подтверждаемость или неподтверждаемость мрачной классовой апокалиптики в реальном опыте пролетариев, что в первую очередь зависело от стратегии правящих верхов, их мудрости и готовности к своевременным компромиссам.

     На наших глазах история совершила полный круг: фаза марксистского исторического вызова, завершившаяся расколом мира на "два лагеря", сменилась фазой либерального ответа, завершившейся однополярным миром во главе с буржуазной Америкой. Нам здесь важно понять роль веберианства (учения М. Вебера), в чем-то поразительно симметричную роли, какую играл марксизм в фазе пролетарского исторического вызова. Тот тип самосознания, который получил современный Запад под влиянием "веберовского ренес­санса", в ряде ключевых моментов поразительно соответствует самосозна­нию, полученному народами, принадлежавшими к социалистическому лагерю, под влиянием идеологии марксизма.

    Слишком многие из парадоксов марксистского пролетария наследует современный веберовский буржуа-собственник. В некоторых отношениях он находится не в меньшей оппозиции по отношению к цивилизованной истории человечества, к социальным институтам, достижениям морали и культуры, чем великий изгой марксизма — революционный пролетарий. Подобно тому как революционный пролетариат бракует все виды инициативы, связанные с возможностями инидивидуального приспособления к буржуазной цивилизации с индивидуалистической "моралью успеха", веберовский буржуазный индивидуалист решительно бракует все виды социальной защиты и коллек­тивных прорывов в лучшее будущее.

     Не менее многозначительно совпадение К. Маркса и М. Вебера в трактовке отношения излюбленных ими исторических персонажей (пролетария у одного, буржуа-протестанта у другого) ко всему тому, что можно назвать цивилизо­ванной надстройкой — науке, культуре, образованию, политике и т. п. Как мы помним, марксистский пролетарий ничего не занимал у враждебной ему буржуазной цивилизации по этой части. Ему органически чужды буржуаз­ная наука, культура и образованность, он не верит в возможности буржуазной политики, не доверяет буржуазной морали. Словом, в известном смысле он являет собой радикалированную версию тургеневского Базарова — законченного материалистического "нигилиста", ставящего ремесло сапожника выше всех достижений поэтической классики. Почему-то никто с этой точки зрения не всматривался в черты веберовского буржуа-протестанта. А ведь его "культур­ная революция" в этом отношении сродни пролетарской: она решительно изгнала со своего протестантского Севера всех мастеров слова и художест­вен­ного образа, весь "культурный авангард", живущий "надстройкой". Буржуа-протестант потому совершил свой эпохальный экономический переворот, положивший начало капиталистической эре, что, во-первых, освободил предпринимательскую активность от всяких чужеродных примесей, всякого культурно-интеллектуального "шума", а во-вторых, снабдил эту активность религиозной энергетикой, ранее находящейся по ту сторону предприни­мательского дела.

     Сакрализация предпринимательства, истолкованного как главное свиде­тельство Божьей избранности, с одной стороны, освобождение от всяких культурных и моральных помех, с другой, — вот чем в конечном счете ознаме­новалась Реформация, если следовать веберовской логике. Не интеллектуали­зация, не повышение культурной восприимчивости, а напротив, предельное упрощение "экономического человека", ставшего нетерпимым фанатиком своего дела — вот парадоксальное достижение протестантской эпохи. Подобно тому как для марксистов новый человек пролетарской эры — это персонаж, чуждый всякой буржуазной "эклектике", интеллигентским сомнениям и размягчающим соображениям старой гуманистической морали, для веберианцев новый буржуа протестантской выучки чужд всяким искушениям щадящего гуманизма, социальной сострадательности, терпимого отношения к отлынивающим от "единственно настоящего" дела. Веберовский тип пред­при­нимателя-аскета отличается точь-в-точь такой же классовой нетерпи­мостью к предпринимательски незадачливым и неспособным дезертирам буржуазного экономизма, какую марксистский идейный пролетарий выказы­вает к носителям буржуазных пережитков.

     Редукционизм веберовской методологии проявляется в том, что она не столько объясняет нам, что же именно, в позитивном смысле, приобрел пред­при­ниматель-аскет, сколько то, от чего, от каких помех и нагрузок культуры он освободился. Веберовский буржуа-протестант стал в позицию последова­тельно враждебного отношения ко всему мешающему "делу спасения", а таким делом и было признано "самоистязательное" предпринимательство. Для Маркса буржуа выступает как паразитирующий гедонист, истязающий заключенного в промышленное гетто рабочего. Для Вебера буржуа-протестант в первую очередь истязает самого себя, не давая расслабиться и отвлечься на зов семьи, дружества, культурной любознательности и других празднеств греховного человеческого духа. Ревизия, которой подвергает цивилизацию буржуа-протестант, безжалостно изгоняя все факультативные, посторонние предпринимательскому "экономикоцентризму" занятия, по своей классовой радикальности и непримиримости ничем не уступает пролетарской ревизии, изгоняющей дух индивидуалистического вольно- и себялюбия из всех общественных сфер. Протестантская апологетика индивидуалистического предпринимательства ничем не уступает пролетарской апологетике физи­ческого труда, ставящей этот труд в по сути враждебное отношение к более рафинированным видам человеческой деятельности.

    Нам важно заново осмыслить эти особенности и изъяны протестантского сознания, потому что превращенные формы этого сознания сегодня оказались институционально закреплены в виде модели, навязываемой как обязательный мировой эталон. Протестант не верит в кумулятивные общественные процессы, закрепленные в коллективном опыте и институтах. Он полагает, что все, что сделано до него и отражено в зримых формах коллективного опыта, никак не относится к делам нашего личного спасения. Деятельность индивидуального спасения каждому предстоит осуществлять заново, как бы на пустом месте — один на один с Богом. Этот принцип непосредственного — минуя всякий коллективный опыт и закрепленные коллективные достижения — отношения личности к Богу имеет свои достоинства. Но о достоинствах уже достаточно писалось — апологетика протестантизма как одного из "трех источников" нынешнего "великого учения" (два вторых — американизм и иудаизм) сегодня составляет обязательное кредо новой либеральной веры. Нам пора обратить внимание на изъяны протестантского типа личности. От нее сегодня исходит не меньший вызов всем сложившимся социальным установлениям и консенсусам цивилизации, чем некогда исходил от непримиримого классового борца пролетарско-марксистской выучки.

    Протестант дважды оспаривает цивилизацию. Во-первых, он оспаривает ее с социальной стороны, отказываясь от общепринятой людской солидар­ности, в особенности — от сострадательной солидарности с бедными и непри­спо­собленными. В этом смысле он не просто индивидуалист, но индиви­дуалист с расистским уклоном, отказывающий в человеческом достоинстве всем тем, кто оказался в роли неудачника. Такая установка не только пред­став­ляет вызов христианской моральной традиции, но вызов социуму вообще, ибо нормальная социальная жизнь в значительной мере основывается на готовности к социальному сплочению и спонтанной солидарности. Протестант же вместо идеала христианского братства фактически исповедует идеал тайного избранничества. Это с его "легкой руки" все нынешние приватиза­торы, незаконно воспользовавшиеся унаследованными номенклатурными привилегиями, автоматически зачисляют себя в касту избранных. Во-вторых, протестант оспаривает цивилизацию как систему коллективного интеллек­туального накопления. Всем достижениям науки, культуры, образования он противопоставляет свой индивидуальный здравый смысл.

    Это противопоставление имеет прямое отношение к судьбам индуст-риального и постиндустриального общества в нынешнюю "рыночную" эпоху. Экономический ареал протестанта-индивидуалиста — сфера частного бизнеса, в центре которой стоит самодостаточный хозяин. Как известно, миф о суверенном частном собственнике, противостоящем "большому государству", "большим корпорациям" и "большой науке", воплощающим коллективно-бюрократический разум, является основанием "американского мифа". Подобно тому как протестант в душеспасительных практиках остается один на один с Богом, минуя посредничество церкви как института, протестант-предприниматель ощущает себя находящимся в ситуации один на один с рынком (то есть с волей потребителя), минуя посредничество хитроумных менеджеров, научных консультантов и других "яйцеголовых профессионалов". Подобно тому как Бог отменяет все видимые церковные иерархии, интересуясь только душой верующего, рынок в протестантской картине мира отменяет все интеллектуальные, научно-технические и организационные достижения цивилизации, оценивая только качество индивидуальной предпринима­тельской инициативы, самодостаточной в конечном счете. Словом, подобно тому как вульгарный марксизм приписывал находящемуся в самом конце длинной технологической цепочки рабочему исключительную роль произво­дителя материальных благ, игнорируя стоящую за этим производителем мощь науки и Просвещения, "рыночный протестантизм" приписывает предприни­мательской инициативе единственную производительную роль.

    Проницательные аналитики, такие как Й. Шумпетер, давно уже отмечали конфликт между двумя ипостасями Запада: индустриальным обществом и рыночным обществом. Но только сегодня этот конфликт достиг такой остроты, что "рыночное общество" на наших глазах уничтожает достижения индуст­риального и постиндустриального общества (деиндустриализация стран, подвергшихся рыночным реформам). Такой конфликт представляет собой не случайный казус нашего времени и не экзотическую особенность капитализма постсоветского типа. Он заложен в самом протестантском архетипе религиоз­ного индивидуалиста, убежденного в том, что коллективных форм спасения, равно как и коллективных достижений на этом пути, не существует. Воспроиз­водящий эти архетипы предприниматель-рыночник склонен выставлять за скобки коллективные достижения социального и интеллектуального прогресса, полагаясь исключительно на свою индивидуалистическую инициативу. Архетипическая установка мерить дела спасения зримыми успехами земного толка приводит к своеобразному экономическому редукционизму: эконо­мический успех автоматически здесь все оправдывает, экономический неуспех — все дискредитирует.

    Христианин — католик или православный — нимало не удивится тому, что великий ученый, писатель, художник умер в бедности: в новозаветной картине мира нет и не может быть никакого прямого соответствия между творческой подлинностью и материальным успехом. Напротив, протестантская архетипи­ческая установка ставит под подозрение любые социальные и интеллектуаль­ные достижения, если им не суждено было конвертироваться в зримую материальную прибыль. Добро бы речь в данном случае шла об особенностях восприятия, не претендующего на всеобщность и обязатель­ность. Но на деле протестантское отрицание всех надындивидуалистических, равно как и надэкономических, форм человеческой деятельности обретает характер императива, навязанного всем. Наш протестант-отрицатель не довольствуется тем, что у него есть своя социальная ниша, в которой он успешно задает тон, и свой геополитический ареал, где ему дано выступать в роли законодателя и учителя жизни. Нет, его специфический темперамент влечет его к роли всемирного революционера, переиначивающего жизнь всего человечества на началах, кажущихся ему единственно правильными. Он с не меньшим пылом спорит с цивилизацией, чем пролетарские сторонники "перманентной революции".

    Нужно прямо сказать: сегодня науке, культуре, Просвещению угрожают не какие-то мифические традиционалисты, окопавшиеся на периферии демо­кра­тического мира, в "странах-изгоях", а бравый протестант, отрицающий значение социальных и интеллектуальных обретений цивилизации, если им не сопутствуют прямые материальные обретения. В свое время красные комиссары преследовали культуру в ее рафинированных формах за ее неспособность служить непосредственно классовому интересу. Точно так же они преследовали "общечеловеческую" мораль за то, что она мешает проводить безжалостную классовую линию и размягчает классовые чувства. Цивилизации, и в первую очередь русской цивилизации, понадобилось несколько десятков лет, для того чтобы как-то окультурить "классового" нигилиста, привив ему широту цивилизованного видения, способность к социальной интеграции и гражданскому консенсусу.

    Случилось так, что пролетарская революция, разрушив былые социальные перегородки — создав новое массовое общество, — поставила это общество на единый коллективный эскалатор Просвещения. С одной стороны, этот эскалатор вел представителей низов к новым социальным статусам, с другой — к новым вершинам культуры. Россия на глазах у всего мира становилась развитым индустриальным обществом, имеющим мировой кругозор и мировые амбиции. Может быть, здесь лежит еще один тайный источник современной западной неприязни к Просвещению? Позиция избранничества, занятая западным человеком и усиленная мотивами протестантизма, перечер­кивалась демократическим универсализмом Просвещения, способного на глазах у всех превращать худших в лучших, отсталых в передовых. Словом, Просвещение представляло собой систему, работающую по новозаветному канону: в делах социального возвышения-спасения нет ни эллина, ни иудея.

     Сегодняшняя трагедия Просвещения, демонтируемого руками новых избранных, вероятно, объясняется сочетанием двух мотивов победившего Запада: мотивом старого протестантского подозрения к системам коллектив­ного спасения и мотивом геополитическим — стремлением сузить число "прометеевых" претендентов на дефицитные ресурсы планеты. Если бы имел место только последний мотив, то общая трагедия Просвещения не случилась бы — возобладали бы двойные стандарты, когда просвещенческие механизмы, демонтируемые в пространстве не-Запада, напротив, укреплялись бы на самом Западе. Но сегодня мы уже видим другое. На Западе вместо нигилиста-пролетария вовсю орудует протестантский нигилист, готовый срыть, искоре­нить всю культурную избыточность, прямо не подключенную к росту рыночных дивидендов.

     Такие походы против того, что уже оказалось в общем ведении и получило статус общепризнанности, требуют гигантских кампаний дискредитации. Для того чтобы демонтировать систему демократического Просвещения, необходимо дискредитировать и ее активных носителей, и ее наиболее заинтересованных социальных пользователей. На этом основании Просвещению противо­поставили естественный рыночный отбор, а демократически доступную систему образования, социального страхования и другие способы расширенного воспроизводства "человеческого фактора цивилизации" объявили противо­естественными — мешающими здоровому отбору.

     Мало кто задумывается над тем, что неукоснительно следует из логики избранничества. Между тем избранничество есть позиция, более последова­тельно исключающая демократию, чем пресловутые традиционализм, автори­таризм и тоталитаризм, вместе взятые. Демократия есть система, альтерна­тивная избранничеству: она требует универсальной доступности того, что недемократические системы склонны зарезервировать за немногими. Протестантизм как один из основных источников "великого учения" отличается ярко выраженным архетипом избранничества и в этом качестве, несомненно, противостоит демократии с ее универсалистскими презумпциями.

      Избранные не любят демократии, ибо она перечеркивает их исключитель-ный статус. Не случайно "новые демократические элиты" в посткоммунисти-ческом пространстве, заполучившие бывшую госсобственность на основании прежних номенклатурных привилегий, так недвусмысленно отвергли все промежуточные позиции "социал-демократизма", прямо ударившись в новые правые крайности. Им выгодно представить дело так, что сама по себе их нынешняя позиция монопольных хозяев и владельцев собственности автоматически свидетельствует об их избранническом достоинстве. Если Просвещение ведет свою логическую цепь от образовательных успехов личности к ее более высокому социальному статусу, то логика избранничества обратная: она оправдывает все узурпации избранных самим фактом того, что им удалось столь многое заполучить. Логика избранничества оказывается комплиментарной в отношении номенклатурных узурпаторов собственности, с подозрительной настойчивостью говорящих о "не том", "не таком" народе, с которым целесообразно было бы поделиться собственностью. Таким образом, идеология избранничества роднит геополитических узурпаторов богатств планеты, представленных "победителями" в холодной войне, с внутренними узурпаторами собственности "реформируемых" стран, не стесняющимися выступать в качестве пятой колонны атлантизма. Те и другие не просто лишают "периферию", национальную и глобальную, материальных ресурсов роста, они демонтируют систему Просвещения, идеологически заподозренную в том, что она служит "демократии равенства" и мешает развитию "демократии свободы".

Католический ЮГ против протестантского Севера

     Диагноз внутреннего состояния западной цивилизации можно поставить исходя из логики конфликта между рынком и Просвещением, о чем подробно говорилось в предыдущей статье. Протестантский Север — это позиция рыночного экстремизма, несовместимого с универсалиями Просвещения. С этой точки зрения католический Юг Европы может заново реабилитировать сам себя, только активизируясь в роли защитника демократического Просвещения. Любая оппозиция протестантскому Северу с других позиций — национальной, региональной самобытности, автономизма, самоопределения и т. п. — не избегнет упреков в традиционализме и не будет удостоена легитимации в глазах мирового общественного мнения. Сегодня, когда атланти­ческий Север ввязался в безумную американскую "антитеррористи­ческую операцию", на самом деле являющуюся узурпаторской попыткой богатых присвоить себе все ресурсы планеты, католическому Югу Европы в самый раз пристало дистанцироваться от нового империалистического расизма "избранных", не теряя одновременно своей приверженности ценностям демократического модерна.

      Позиция Просвещения, в противовес позиции рыночного редукционизма, оставляющего за бортом культуру, воспроизводит логику давнего противо-стояния континентального рационализма английскому эмпиризму и праг­матизму, трансцендентального субъекта немецкой классической фило­софии, ориентированного на универсалии культуры, эмпирическому, "чувст­венному субъекту", ориентированному на непосредственные потребительские блага. Словом, старые контроверзы континентального рационализма с англо-амери­кан­ским эмпиризмом и прагматизмом сегодня наполняются непосредственным геополитическим содержанием. Англо-американская "чувственная" (по П. Со­рокину) культура — это культура устного жаргона, оторванная от великой письменной традиции и античного классического наследия, олицетворяемого греческим логосом. Нынешняя англо-американская культура коротких мыслей и фраз, инфантильных идеом, выражающих ненасытное потребительское "хочу", воодушевлена мифом короткого, "игрового" пути к успеху, минуя методические усилия Просвещения. Но культуры, которым пора вспомнить свое первородство в качестве носителей великих письменных традиций Среди­земноморья, знают, что Просвещение — это их собственный, узаконенный цивилизационной традицией греко-римского мира путь из прошлого в современность, из неудовлетворительного, недемократического состояния в более удовлетворительное и соответствующее массовым демократическим ожиданиям. Пусть протестанты все более откровенно заявляют о своем сходстве с иудаизмом, с традицией ветхозаветного избранничества, знаю­щего только беспощадного Бога-Отца, от которого исходит Закон, но не знающего человеколюбивого Бога-Сына, от которого исходит Благодать.

     Европейским католикам, не говоря уж о православных, тем более пристало заявить о своей сознательной ориентации на новозаветную традицию, от которой исходят императивы общечеловечности, связанные с принципом единой общеисторической судьбы всех людей Земли. Чем в большей степени протестантский Север ставит себя в позицию избранного меньшинства, откровенно противостоящего большинству человечества, тем более настоя­тельно необходимо для католического Юга и православного Востока проде­монст­рировать позицию христианского универсализма, никого заранее не исключающего из ряда призванных и достойных спасения. У католической Европы появляется новый шанс выйти из "привилегированного гетто", куда хотят поместить весь Запад атлантические наследники "принципа избранни­чества", и заново подтвердить свою солидарность с людьми других культурных ареалов, сегодня образующих гонимое большинство человечества. Атлантисты скажут, что континентальные "диссиденты" Запада раскалывают его единство; сторонники христианского и просвещенческого универсализма в ответ на это могут заявить, что они защищают Запад, спасая его пошатнувшуюся репута­цию в мире.

      Атлантическая модель послевоенного европейского строительства привя­зывала Западную Европу к англо-американскому миру, одновременно отрывая ее от восточно-христианского, арабо-мусульманского и других культурных миров. По всей видимости, Западной Европе предстоит реанимировать более древнюю средиземноморскую модель жизнестроительства, более открытую незападным культурным мирам. Самое многозначительное состоит в том, что это обращение к средиземноморской памяти не только не ослабляет европейские интенции Просвещения, но, напротив, усиливает их, ибо наи­более агрессивными оппонентами Просвещения ныне являются не западные "традиционалисты", а "чикагские мальчики", адепты атлантизма и безгра­ничного "рыночничества".

      Средиземноморский "мимезис" (припоминание корней) Европы, направ­ленность ее взгляда на Юг не являются какой-то контркультурной стилиза­цией, в духе "опыта Сартра", в свое время солидаризировавшегося с культур­ными погромщиками хунвейбинами. Обращение европейской культурной памяти на средиземноморский Юг — это припоминание Александрии, в которой восточная и западная патристика еще совместно воздвигали свод великой христианской культуры, опираясь на общее греческое наследие. Такое обращение к общим истокам реактивирует память об универсалиях вместо той опасной игры в культурное и геополитическое сектантство, которой ныне предался североатлантический мир. По моему глубокому убеждению, у Европы сегодня нет других путей в действительно "открытое общество", проти­во­стоящее установкам расизма и избранничества, кроме этой внутренней переориентации сознания с атлантической на средиземноморскую идентич­ность. Первая в значительной мере искусственна, она диктуется противо­стояниями холодной войны и интересами Америки, вторая — естественна, имманентна внутренней логике европейской культуры.

     Я продолжаю верить в жизнеспособность Европы, подкрепляемую европейским плюрализмом и открытостью качественно иному будущему. Идея Европы — не статичная, как это постулируется в рамках концепций "плюрализма цивилизаций", "морфологии культур" и геополитики. Открытость Европы будущему определяется ее способностью к глубокой внутренней реконст­рукции, связанной с глобальными вызовами XXI века. Америка, ставшая националистической сверхдержавой, исповедующей принцип "идейно-полити­ческой монолитности", к подобным реконструкциям сегодня неспособна. Реконструироваться ей предстоит уже после национального банкротства, как это случилось в свое время с нацистской Германией. Что касается континен­таль­ной Европы, то ее реконструкция, подталкиваемая предсказуемыми последствиями мировой американской авантюры и опасениями тотальной катастрофы, будет осуществляться путем ротации некоторых глубинных идей.

     Во-первых, это континентальная идея. Атлантический Запад мог временно игнорировать тот факт, что континентальная европейская его часть представ­ляет западную часть Евразии, со многими вытекающими отсюда последст­виями. Атлантический сепаратизм — дистанцирование Запада от остального человечества — станет гораздо менее убедителен для европейцев, как только в их сознании актуализируется идея континента. Во-вторых, это дихотомия "протестантский Север — средиземноморский (шире, чем просто католи­ческий) Юг". Север сегодня попал в ловушку опаснейшего идейного тупика, связанную с деструктивным синтезом принципа избранничества и "рыночной" доминанты. В протестантизме, как это отмечалось уже М. Вебером, идея избранничества подменяет новозаветную идею христианского братства и человеколюбия. В этом отношении протестантизм — возвратное движение от Нового к Ветхому завету, к картине мира с центром в лице "избранного народа", претендующего на исключительные права.

     Этот же синтез протестантизма с иудаизмом просматривается в рамках другой, "рыночной" доминанты. Вовсе не случайно новейшая "рыночная революция" ознаменовалась необычайной активизацией еврейства. Я вовсе не хочу сказать, что древнее занятие ростовщиков и менял предопределяет еврейскую идентичность изначально и на все века. Напротив, в этом отношении еврейство отличается многозначительной изменчивостью. Первая половина XX века характеризовалась преобладанием тираноборческого импульса — идентификации еврейства как левой оппозиции буржуазному обществу. Затем еврейство постепенно меняет имидж, осваиваясь в роли "нового класса интеллектуалов" — организаторов постиндустриального общества, в центре которого будет стоять уже не промышленное предприятие, а университет. И, наконец, последнее превращение еврейства — "рыночное"—ростовщическое, связанное с новой экспансией финансового капитала и отступ­лением капитализма "веберовского" типа перед традиционным спекуля­тивно-ростовщическим капитализмом.

     В лице рыночной идеи еврейский нигилистический темперамент — стремление потрясти всю структуру "профанного" иноязычного мира и опустошить его алтари — получил новое поле действия. Если в начале XX века еврейство отрицало цивилизацию во имя пролетарской перспективы, то теперь оно отрицает ее во имя рыночной перспективы. "Рыночный" нигилизм, чреватый отрицанием всех человеческих связей, подрывом семьи, церкви, армии, науки и культуры, сродни былому "пролетарскому" нигилизму, в свое время радикализированному революционным еврейством. Словом, идея отрицания профанного мира, в котором "слишком много не-евреев", сохраняется, тогда как формы отрицания могут неузнаваемо меняться. Этот деструктивный синтез избранничества, возрождающего расистское отношение к "неизбранным", и "рыночности", понятой как нигилистическое "опускание" всей культуры возвышенного, сегодня воплощает Америка как нигилисти­ческая сверхдержава, противостоящая всему миру.

      Ясно, что перед лицом этого приглашения в бездну Европа не может продолжать сохранять вид, будто ничего не случилось. Идейно-политическая реконст­рукция Европы, воодушевленная потребностью размежевания с глобальной американской авантюрой, несомненно, будет связана с новой активизацией по меньшей мере трех идей. В первую очередь речь идет о социальной идее. Социальная идея солидарности и гражданского консенсуса на основе признания законных прав менее влиятельных и обеспеченных групп общества, несомненно, противостоит североатлантической (иудео-протестантской) идее избранничества, взятой на вооружение новым "властелином мира". Социаль­ная идея не только способна консолидировать опасно поляризирующиеся общества Европы изнутри, но и повысить их открытость диалогу с Востоком и Югом. Вторая из идей, входящих в новый альтернативный синтез континен­тальной Европы — это идея постиндустриального общеста как посткапита­лис­ти­ческого и "постэкономического". Речь идет о возрождении модели, активно осваиваемой общественностью развитых стран, начиная с рубежа 50—60-х годов XX века. В рамках этой модели "постэкономическая" мотивация качества жизни доминировала над материально-экономической мотивацией уровня жизни, духовное производство — над материальным, творческий класс интеллектуалов — активистов НТР — над старым классом буржуазных предпри­нимателей. Указанная модель в 60—70-х годах прошлого века отражала творческую самокритику западной цивилизации и обнадеживала старых и новых левых во всем остальном мире. Сегодня Европе предстоит обновить эту модель, мотивационно усиленную ввиду агрессивных поползновений новых "рыночников", отвергших идею постиндустриального общества интеллектуалов во имя реставрации старого буржуазного общества во главе с индивидуа­листическим скопидомом-накопителем.

    Правда, еврейские интеллектуалы — перебежчики из левого лагеря в правый — демонстрируют желание похитить у антибуржуазной оппозиции постиндустриальную идею, придав ей целиком финансово-спекулятивное содержание. Мне уже приходилось писать об этом*, поэтому ограничусь лишь одним уточнением. Если прежняя постиндустриальная идея связана была с миграцией наиболее квалифицированных профессиональных групп из сферы материального производства в сферу духовного как источника качественных сдвигов и новаций, то новая постиндустриальная идея "рыночников" означает миграцию из сферы продуктивной экономики в сферу спекулятивно-ростовщических игр финансового капитала и других держателей всякого рода "паразитарных рент". Вряд ли в таком "постиндустриальном" типе валютного спекулянта и "финансового игрока" интеллектуальная среда эпохи НТР смогла бы узнать себя. Мы имеем здесь дело с подменами и подтасовками, призванными увести общественность от сознания опасного провала цивили­зации в новое, криминально-спекулятивное, "пиратское" варварство.

      Но для возрождения постиндустриальной идеи в ее подлинном качестве сегодня уже мало одного только потенциала Европы. Европа дала "фаустов­скую" концепцию науки, связанную с односторонним проектом силового покорения природы. Действительно современная коэволюционная стратегия, связанная с принципом устойчивости, определится на основе интеграции знания о природных геобиоценозах в контекст научно-технического преобра­зующего знания. И здесь важен диалог со старыми цивилизациями Востока. Большие интеллектуальные традиции незападных цивилизаций включают не только идеи, способствующие формированию новой экологической этики, но и ряд конструктивных принципов неразрушительного действия, которые необходимо эксплицировать на языке европейского логоса. Соответствующие идеи и принципы сохранены в традициях православия ("христианский мате­риализм" которого отмечен, в частности, С. Булгаковым), буддизма, дао­сизма. Глядя из европейского Средиземноморья, эти перспективы других культурных миров можно при старании увидеть. Глядя из "Северной Атлантики", знающей Восток только в качестве колонизированной и бесправной периферии мира, ничего подобного увидеть нельзя.

     Третьей из идей, ложащихся в основу грядущей реконструкции Европы, является идея диалога культур. Причем, как отмечалось ранее, это уже не только культурологическая, но и социально-политическая и даже админист­ративно-государственная идея для Европы, большинство обществ которой стремительно становятся мультикультурными. Европейцам, дистанцирую-щимся от американской идеи мировой диктатуры богатых (пиночетовский вариант в глобальном исполнении), предстоит освоить альтернативную идею нового социального и культурного консенсуса, на котором только и смогут выстоять новые смешанные общества континентальной Европы, все сильнее разбавляе­мые "цветным элементом" мусульманского юга. В первую очередь предстоит осуществить социальную реабилитацию низовых профессий, которых стал чураться обычный европеец. Ныне действует помноженный эффект их социальной дискредитации: тот факт, что они непрестижны, не вписываются в новейшую "революцию притязаний", усугубляется их новой "пятнающей" связью с пришлым, эмигрантским элементом. Реабилитировать предстоит и то и другое: и цветных как цветных, и цветных как носителей социальной поденщины.

     Как известно, наиболее успешный проект реабилитации социального низа в свое время предложили коммунисты: они наделили изгойское четвертое сословие мессианскими полномочиями в рамках большой формационной истории. В какой мере традиция еврокоммунизма сохраняет восприимчивость к формационным предчувствиям нового мира, связанного с миссией нового, "смешанного" пролетариата — вопрос, требующий специальных социологи­ческих изысканий. Но сегодня на наших глазах рождается новый евроком­мунизм, связанный с массовой политической реакцией на разрушительные "реформы" и "шокотерапию" в странах Восточной Европы.

     Постсоциалистической Европе, ушедшей с Востока на Запад, ни в коем случае не суждено быть "центристско-демократической" в новолиберальном смысле. Часть этого ареала, в частности прибалтийские республики, станет осваивать правонационалистическую модель, известную по довоенному опыту. Как тогда, так и теперь связывание своей судьбы с агрессором, несущим "новый порядок", толкает к милитаризму и фашизму. Юго-Восточная Европа, напротив, станет осваивать посткоммунистическую "левую идею", связанную с реабилитацией труда и трудящихся, возрождением социального государства и другими принципами, оппонирующими "новой рыночной идее".

     И в этом отношении все будет толкать Юго-Восточную Европу к Средизем­но­морью, а не к Атлантике. Это вчера, на рубеже 80 — 90-х годов, когда Запад еще не был расколот глобальной американской авантюрой, "вхождение в Европу" выглядело как интеграция в атлантизм. Сегодня положение круто меняется. Коммунисты новой Восточной Европы, вчера еще не имевшие самостоятельного геополитического компаса, сегодня могут себя идентифици­ровать не только по идейно-политическим, но и по геополитическому признаку: как сторонники не Европы атлантистов, а средиземноморской Европы, более открытой и Евразии, и Ближнему Востоку, и Индии. В противовес атланти­ческим глобалистам, ввязавшимся в мировую гражданскую войну новых богатых с бедными, коммунисты и другие носители "левой идеи" в Европе могут идентифицировать себя как интернационалисты — представители "интерна­ционала потерпевших". Весьма вероятно, что в противовес атлантическому "Западу" консолидируется "Европа левых сил", благоприятствующая ускорен­ной ротации правящих коалиций в духе левокоммунистического реванша. Этой давно назревшей ротации недавно мешала ассоциация коммунизма с "русским фактором" и "восточной угрозой". Теперь ничего подобного нет; напротив, данная ротация во внешнеполитическом смысле может восприниматься, по меньшей мере, как позиция спасительного нейтралитета Европы в войне, развязанной Америкой.

     Словом, если прежнее размежевание Европы шло по "меридианному" признаку, указывающему на противостояние Запада и Востока, то теперь оно пойдет по "широтному" принципу, связанному с размежеванием "Старой Европы" от "новых" авантюристов атлантизма. Ясно, что такое размежевание легче будет даваться тем, кто ассоциирует себя не с глобальным наступлением новых богатых (у тех геополитический лидер определился вполне), а с самозащитой бедных. Это, впрочем, не исключает того, что националистичес-кие правые смогут сыграть свою роль европейских оппонентов атлантизма; но в целом вектор нового внутризападного размежевания будет определяться обновленной левой и даже коммунистической идеей.

      В этом смысле феномен старого западничества в Восточной Европе близится к концу. С одной стороны, на западнических эпигонов, давно мечтающих о "возвращении в Европу", должно повлиять новое размежевание европеизма и атлантизма на самом Западе. С другой — Европа левых, переориенти­рующаяся на социальную идею и идею солидарности с гонимыми мира сего, будет куда менее склонной поощрять "антиазиатский" снобизм бывших номен­кла­турных элит, сделавших свой поворот "на Запад" за спиной собственных народов, заново ограбленных и обездоленных.

     Повторяю: не будь новой мировой войны, Запад еще долгое время пребывал бы целым, более или менее разделявшим идею атлантической солидарности перед лицом Азии. Но развязанная американцами мировая война ужесточает стоящие перед континентальной Европой дилеммы: иденти­фици­ровать себя с глобальным реваншем новых богатых, превращающихся в откровенных социал-дарвинистов и расистов, или определиться перед лицом всего мира в менее одиозной роли. Сектанты атлантизма, зараженные комплексом избранничества и противопоставившие себя остальному миру, ведут Европу в тупик, к самоубийству. Поэтому освоение старого средиземно­морского опыта диалога мировых культур и конфессий, наложенного на социальную презумпцию сочувствия и солидарности с "нищими духом", является источником альтернативного глобализма европейцев, осознающих необходимость нахождения общего языка с планетарным большинством.

     Перед лицом этой новой стратегии позиция некоторых новых государств — сознательных дезертиров Евразии, променявших ее на "вхождение в Европу", выглядит уже совсем не так, как она выглядела в начале 90-х годов. В Европе будут более цениться носители евроазиатского диалога, чем экстремисты размежевания. Моя гипотеза состоит в том, что размежевание с атлантизмом спонтанно ведет к новому доминированию левых в европейской политике, а оно, в свою очередь, облегчает диалог Европы с новыми бедными европей­ской и мировой периферии.

Новая гражданская война в США:  реванш внутреннего Юга

     Север для США — это Канада, откуда вряд ли могут возникнуть особые сюрпризы для развязавшей мировую войну сверхдержавы. В этом смысле прием "деконструкции" системы статус-кво, необходимый при всяком долго­срочном прогнозе, применительно к США связан с учетом "южного фактора". Здесь можно только отделять Мексику, вошедшую в НАФТА, от большинства стран Латинской Америки, олицетворяющей Юг в смысле противостояния богатому и благополучному Северу. Геополитическая ревность богатого северного "гегемона" к возможной самостоятельности тех, кому отведена роль колониально зависимых, привела к тому, что гигантам Южной Америки — Аргентине и Бразилии — так и не дали подняться. США навязали своим вынуж­ден­ным партнерам такие "реформы", которые по своей разрушительности могут сравниться разве только с "реформами" в России, осуществляемыми по тому же "чикагскому" рецепту радикального монетаризма. Глубокий парадокс истории, возможно, состоит в том, что если бы США проявили больше геополитического и "классового" великодушия и позволили Латинской Америке подняться в экономическом отношении, они бы в большей степени гаранти­ровали свою внутреннюю стабильность. Но ситуация всюду повторяется: разрушительная экспансия богатого Севера оборачивается, быть может, не менее дестабилизирующей демографической экспансией бедного Юга на Север.

      Сегодня в США живет несколько миллионов латиноамериканцев, которые, в отличие от негров, не натурализовались ни в социальном, ни в культурном смыслах. Их инфильтрация на Север совпала с затуханием "плавильного котла", подъемом национализма и реабилитацией идеи культурно-цивилиза­ционного многообразия мира. У них меньше всего оснований надеяться, что новые приобретения Америки, получаемые в ходе недавно развязанной мировой войны, станут и их достоянием. Цветные Соединенных Штатов в значительной своей части — это внутренний "Юг", тем более враждебный правящему "Северу", чем больше последний отказывается от социальной идеи в пользу откровенного социал-дарвинизма и расизма. Социал-дарвинизм и расизм — это идеология глобальной гражданской войны новых богатых с бедными, возглавляемой США. Лишившись такой идеологии, "партия богатых" лишится мобилизующей идеи, без которой нельзя вести войну. Но это чревато эффектом бумеранга: американское общество, ставшее не только мультикультурным, но и социально поляризованным как раз по линии этно­культурного размежевания, рискует гражданской войной.

       История, осваиваемая на языке метаистории — глубинной гуманитарной памяти, включает много мистического. Мистицизм истории — это, собственно, ее подсознательное, обычно прячущееся от цензуры господствующего идеологизированного сознания и внезапно прорывающееся на поверхность осколочными фрагментами, лишенными явной логической связи. Тот, кто изучал гражданскую войну в США, в которой янки впервые заявил о себе как рыночный нигилист, экспроприатор и "огораживатель", не может избавиться от впечатления неполной, не до конца состоявшейся легитимности Америки как государства. Социальная трещина между олицетворяющим "рыночную идею" Севером США и сохраняющим "внерыночную" идентичность Югом тщательно законопачивалась и замазывалась, но ее присутствие в качестве "следа" (в постмодернистском смысле) — тайного прибежища будущих хаотических сил — не оставляет сомнения. Замечания о таинственной повторяемости истории дважды, о действующем в ней законе отрицания отрицания отражают не только сверхрациональное восприятие истории, противоположное благополучному эволюционизму. В данном случае, применительно к США (равно как и к России), ожидаемый катастрофизм истории выступает как закономерное "психоаналитическое" воспроизводство травмирующего события. Таким травмирующим событием для нации и является гражданская война.

     Вопрос о том, изжита или не изжита гражданская война как источник национального травматизма, является, может быть, судьбоносным вопросом государств, переживших гражданскую войну. Она создает феномен однажды расколотой, разбитой конструкции, которую затем склеили заново и даже забыли состав клеящей массы и место склейки. Но достаточно подвергнуть конструкцию неожиданному давлению, как она раскалывается по уже намеченной линии. Гражданская война в США могла бы считаться полностью изжитой, если бы и северяне-янки, и противостоящие им южане равным образом преобразились в ходе последующего диалога. Но в данном случае менялась, как это обычно и водится, только побежденная сторона. Победи­тели-янки, напротив, только утверждались в своем "последовательно рыночном" нигилизме, игнорирующем права культуры и другие гуманитарные импера­тивы социума, желающего быть гармоничным. Нынешняя глобальная война богатых, по собственному почину возглавляемая США, означает вызывающее утрирование тех нигилистических черт американца-янки, которые, собственно, когда-то и сделали гражданскую войну неизбежной и породили глобальный феномен американизма, шокирующий остальных в социальном, культурном и политическом отношениях.

     Новая радикализация нигилистического "экономикоцентризма", игнори­рую­щего моральные, культурные, социальные резоны, вступает в вопиющие противоречия с необходимостью нахождения новых интеграционных идей и консенсусов в обществе, становящемся все более мультикультурным и социально неоднородным. Американская партия войны еще, может быть, не знает, что ей, скорее всего, суждено стать и партией гражданской войны. Тем не менее ее политика и идеология стремительно эволюционируют под влиянием милитаристского "ускорения" в направлении, прямо противоположном тому, что необходимо для интеграции гетерогенного общества самой Америки. Сегодня главной технологией социального сплочения, используемой правящей элитой, являются провокации спецслужб, связанные с нагнетанием атмосферы страха и ксенофобии. Мало кто задумывается об эффектах бумеранга: постоянно напоминать населению, растущую долю которого составляют помнящие свои корни цветные, в том числе и мусульмане, что "цивилизованному миру" во главе с Америкой угрожают мусульманские террористы (откуда эта внеправовая привязка уголовщины к религиозному признаку?) — это означает каждый раз демонстрировать позицию белого расизма.

      Еще недавно, в рамках социальной и культурной программы "великого общества в Америке", предусматривающей не только "обратную дискрими­нацию" и квоты в пользу черных, но и многочисленные меры бытовой профи­лактики белого расизма, был сделан значительный шаг к интеграции черного меньшинства. Сегодня действие этой программы практически нейтрализовано новой программой глобальной войны "цивилизованной Америки" с "нецивили­зо­ванной" цветной периферией мира. Америка WASP (белый-англосакс-протестант), спешно вооружающаяся "несокрушимыми аргументами" против цветных изгоев остального мира, не может сохранять внутренний интегра­ционный потенциал, когда растущая часть ее населения так или иначе иденти­фи­цирует себя с этими изгоями. Шаткое равновесие могло бы еще продлиться в ближайшие 20—30 лет, пока демографическая ситуация окончательно не изменилась в сторону численного преобладания цветных. Но "механизм ускорения", связанный с развязанной войной, и таких сроков не оставляет.

     Тот факт, что официальная Америка объявила истребительную расовую войну тем, с кем ее собственное цветное население (в особенности из эмигрантов новейшего поколения) имеет все основания себя идентифицировать, прямо указывает на неизбежность воспроизведения феномена, известного из российской истории начала XX века: превращение империалистической войны в войну гражданскую. Надо сказать, события первой мировой войны и поведение России в ней давали куда меньше оснований для такого превращения. Не Россия тогда была агрессором, не она бросила вызов достоинству нацио­нальных и расовых меньшинств. Здесь проявилась та особенность массовой психологии эпохи модерна, когда, в силу иссякания запасов традиционного терпения и жертвенности, неудачи внешней войны автомати­чески вызывают стихийное дезертирство масс и поразительно быстрое превращение верно­подданнических чувств в свою противоположность. В случае с современными США, где верхи общества ввергают процветающую страну в опаснейшую мировую авантюру, этот феномен непременно заявит о себе сразу же после первых значительных жертв и неудач. А неудачи и жертвы непременно последуют: потенциал своего сопротивления мировая периферия отнюдь не исчерпала, и настоящая проба сил еще впереди.

     Америка как воплощение "технологического общества" легче всего стано­вится жертвой технического мифа, связанного с преувеличением возмож­ностей технического фактора и недооценкой военно-политического значения других, более традиционных факторов, таких как чувство справедливого национального возмущения, бунт оскорбленной справедливости, чувство достоинства. Те, кто направляет Америку в Ирак за нефтью как важнейшим стратегическим ресурсом, вероятно, не понимают, что вызванная этой интервенцией ненависть сотен миллионов арабов к Америке — не меньший стратегический ресурс противоположной направленности. В данном случае старый технический миф (образца технологических и технократических утопий 60-х годов XX века) переплетается с "новым" расовым мифом социал-дарвинистского образца. Превосходство могущественной технической цивили­зации над "дотехническими" обществами здесь выступает в сочетании с превосходством "избранного народа", каким стали считать себя американцы, над неадаптированной и "неполноценной" человеческой массой периферии. На основе этого многосоставного комплекса авантюризм американских суперменов возрос до степени, исключающей учет соображений здравого смысла и опыта. Американский "новый мир", воплощающий наступление новой технической и новой расовой среды на среду традиционалистскую, "не имеющую никакого достоинства", в действительности вступает в конфликтные отношения со всем культурным, моральным и историческим опытом челове­чества. Даром это пройти никак не может. При первых же сбоях и неудачах американского наступления все более значительная часть населения Америки, в первую очередь цветного, реинтерпретирует свою идентичность, почувст­вовав себя теми самыми "старыми людьми", с которыми правящие супермены страны решили покончить раз и навсегда.

      История Америки, по всей видимости, готовит многозначительный инверсионный поворот. В гражданской войне XIX века американский Север выступал под лозунгом борьбы с рабством и расизмом, тогда как Юг отождествлялся с постыдными практиками рабовладения. В той гражданской войне, которая, скорее всего, ожидает Америку в середине XXI века, напротив, именно "Юг" (в географическом и этнокультурном смысле) будет выступать под знаменем гуманистического универсализма, противостоящего расизму янки. "Южане" сыграют роль братского интернационала гонимых, призвание которого — урезонить "нового человека" расизма, ответственного за мировую военную катастрофу, и вернуть Америку в нормальную семью народов. Парадокс истории в том, что симметрично нынешней либеральной программе "возвращения" России в "цивилизованное сообщество" возникнет программа возвращения Америки к цивилизованному существованию, которая станет осуществляться не либералами, а революционерами.

     Сейчас невозможно предвидеть, какие конкретные формы обретет грядущая гражданская война в Америке: станут ли "южане" новыми конфедератами, готовыми отделиться от расистов Севера, или выступят в роли преобразо­вателей всего Североамериканского континента на началах идеологии солидаризма и антидарвинизма. Скорее всего, Америке в ходе внутренней войны предстоит столкнуться с антиномией, с какой столкнулась выходящая из гражданской войны Россия в начале 20-х годов XX века. В России, начиная с середины XIX века, стало пробуждаться национальное самосознание окраин, хотя продолжал работать и "плавильный котел" русификации. В борьбе с "господской" Россией большевики решили использовать энергию нацио­нального протеста. В результате они построили государство, которое, с одной стороны, самоопределялось по классовому принципу — как диктатура проле­тариата, а с другой — по принципу многонациональности — как союз нацио­нальных республик. Большевистская "демократия равенства", заслужившая упреки в социальном обезличивании людей, в национальном отношении не была обезличивающей. Советский Союз стал государством, которое одновре­менно и интегрировало "третий мир", и давало ему новое самосознание, связанное с ощущением "самого передового строя". Распад СССР означал капитуляцию модерна перед этой антиномией: там, где пробудился национализм, стала отступать современность.

     В Америке правящий класс разработал стратегию этнического самоопре­де­ления людей не на коллективном, а на индивидуальном уровне, превратив этнизм в культурологическую стилизацию индивида. Это осуществимо до тех пор, пока этническая идентичность людей не влечет за собой прямых социальных последствий, связанных с их профессиональными шансами, с вертикальной мобильностью. До начала нынешней мировой войны ситуация в США была в этом отношении отмечена двусмысленностью. С одной стороны, "цветной" опыт и опыт униженности, опыт отставания продолжали фактически совпадать. С другой — все это компенсировалось пропагандистскими ухищре­ниями в области "стиля жизни": судопроизводство, педагогика, массовая культура и общественная мораль Америки стали демонстративно снисходи­тельными или демонстративно поощрительными в отношении негров. Однако война — слишком серьезное дело, чтобы сохранять доверчивость к такого рода стилизациям. Когда на глазах цветных Америки их страна с расистской бесцеремонностью расправляется с цветными других стран, уничтожает целые народы с воздуха — как непригодную человеческую массу, неизбежно пробуждается уже не стилизованное, а подлинное национальное самосознание, воспринимаемое не как "культурологическая игра", а как судьба.

      Ввиду этих причин гражданская война в Америке с большой вероятностью выльется в идейно-политическое, а затем и административно-государственное размежевание штатов, оставшихся прибежищем WASP, и регионов "внутрен­него Юга", причем логика политического развития этой конфедерации штатов белого Севера интуитивно просматривается уже сейчас. Политически они будут вести себя наподобие того, как ведет себя официальная Россия в постсовет­ском пространстве. Расистскую партию войны, скорее всего, сменят либералы-пацифисты с влиятельной еврейской группировкой "горовского" типа (имеется в виду А. Гор — соперник Дж. Буша-младшего на выборах 2000 г.). Эта группировка примется за активное перевоспитание агрессивной "субкультуры" англосаксов на пацифистский, "консенсусный" и эклектически всеядный лад. Иными словами, нынешний "либеральный" опыт "преодоления тоталитаризма" в России будет воспроизведен в новой Северной (сильно поджа­той к Канаде) Америке как опыт борьбы с расово окрашенным тоталитаризмом. Это сегодня еврейское лобби в Америке в большинстве своем образует партию войны. Когда наступит час расплаты за эту войну, соответствующие лоббисты найдут свои убедительные аргументы, направ­ленные против культуры англосаксов как опасно конфронтационной, милита­ристской и расистской — подлежащей полной реорганизации. Прецедент уже был: еврейские интеллектуалы — создатели проекта "авторитарная личность" — однажды уже обвинили протестантскую культуру в порождении феномена фашизма и даже объявили Лютера "первым фашистом"*.

Афроазиатский "Юг" в новой картине мира

      Выше говорилось о реванше "Юга" внутри системы нынешнего "первого мира", охватывающего Западную Европу и Америку. Теперь предстоит оценить основания и последствия той же инверсии в масштабах необъятной мировой периферии, сегодня вобравшей в себя, наряду с "третьим миром", и большую часть "второго мира". Мы не проясним человеческую ситуацию на планете в нынешний поздний час истории, если не сумеем преодолеть те барьеры общест­венной мысли, которые отчасти стихийно, отчасти намеренно воздвиг­нуты в виде концепций нового этноцентризма и культурологизма. Если мы по-прежнему станем подменять социальные доминанты "культурно-антрополо­гическими", этноконфессиональными, то вместо единой картины человечества и единой всемирной истории перед нами предстанет мозаика разнородных и разнокачественных "историй", которая методологически и мировоззренчески перечеркивает достижения великого "осевого времени", открывшего Человека в его универсальной духовной сути. Эта мозаика сегодня выгодна любителям подходить к человечеству с двойными стандартами более или менее "добро­жел
 
 
Комментарии:

Комментариев - 1974

 
 
Write Essays
 
 
 
Write My Papers
 
 
 
SusanBar
 
2017-11-16 20:05:15
viagra sales
buying viagra
real viagra for sale
canada viagra
aviagra
ответить с цитированием
 
 
canadian pharmacies
 
2017-11-16 19:43:39
causes symptoms and treatment of asthma how can it be treated
http://canadianpharmacies.us.org online drugstore
online pharmacy
http://canadian-pharmacies.us.com canadian pharmacy
ответить с цитированием
 
 
online pharmacy
 
2017-11-16 19:43:39
hair transplant clinic persistent asthma
http://canadianpharmacies.us.org online drugstore
canadian pharmacy
http://canadian-pharmacies.us.com canadian pharmacies
ответить с цитированием
 
 
Larryrit
 
2017-11-16 08:29:13
viagra side effects pharmacy viagras
www genericviagra
viagrax women viagras pills
ответить с цитированием
 
 
JamesFania
 
2017-11-15 18:27:13
buy an essay online essay buying college essay writing help https://buyessay.us.com - order essay paper
ответить с цитированием
 
 
online pharmacy
 
2017-11-14 21:37:35
treating asthma naturally allergy in blood symptoms
http://canadian-pharmacies.us.com online pharmacy
canadian pharmacy
http://canadian-pharmacies.us.com canadian pharmacy
ответить с цитированием
 
 
canadian pharmacies
 
2017-11-14 21:37:35
allergy diet how to prevent asthma
http://canadianpharmacies.us.org online drugstore
canadian pharmacy
http://canadianpharmacies.us.org online pharmacy
ответить с цитированием
 
 
JamesFania
 
2017-11-14 07:19:13
cash advance loans for bad credit payday loans online https://paydayloans.us.org/ - online payday loans
ответить с цитированием
 
 
Выберите страницу:    [1] 2 3 4 5 6 ... 198  
Оставить комментарий:
Имя:
Email:
Комментарий:
 
   
 
 
  Наука
Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года
Комментариев - 2874 показать
Карта будущего. Доклад Национального совета США по разведке 2006 г.
Комментариев - 2173 показать
Джордж Модельски - Эволюция глобальной политики
Комментариев - 10658 показать
Джон Джеральд Рагги. Политическая структура и динамическая плотность
Комментариев - 6522 показать
Джон Джерард Рагги. Территориальная структура в конце тысячелетия
Комментариев - 2061 показать
 
 
 
   Полит-Информ.Ру
 
И когда государства, вблизи и вдали
Покоренные, будут валяться в пыли
Ты не станешь, великий владыка, бессмертным
Твой удел невелик - два аршина земли

Долой зомбирование! Мой блог! Что хочу - то и пишу!

 

Есть что интересное - присылайте: info@polit-inform.ru